Слава посмотрел на меня, скинул свой вещмешок на покрытый пылью пол и скрестил перебинтованные руки на груди.

- Сегодня мы отсюда не выйдем, Спицына, - его голос звучал ровно, перекрывая нарастающий за стенами гул разбушевавшейся стихии. - На открытом перевале нас просто сдует с каменной сыпухи в овраг, а видимость через десять минут будет абсолютно нулевой. Ищи, где тут у твоего купеческого деда топорик спрятан. Придется растапливать эту кирпичную рухлядь, если мы не хотим к утру превратиться в ледяные статуи.

Глава 27: Смотрящий на огонь (Слава)

от лица Славы

Хорошая древесина не гниет, она просто каменеет от времени и суровых зим.

Я задвинул тяжелый дубовый засов, намертво отсекая воющий снаружи ураган, и прислонился лопатками к холодной двери. Снаружи бушевала настоящая уральская непогода, с размаху швыряя в почерневшие стены горсти колючей ледяной крошки. Заимка держала удар так, словно неизвестный мастер закончил рубить эти толстые венцы только вчера. Сквозняков не было, ни единая щель не пропускала ветер, но температура в просторном помещении стремительно ползла вниз, безжалостно выстужая остатки тепла из нашей влажной от пота одежды.

Идти в такой шквал за дровами в лес - верный способ сломать ногу на обледенелых корнях или заблудиться в трех метрах от крыльца. Снежный буран стирает ориентиры за секунды. Я окинул лучом диодного фонаря просторную комнату. В дальнем углу, под навесной полкой с потемневшей глиняной посудой, обнаружился старый, рассохшийся от вековой сухости чурбак, служивший когда-то подставкой для инструмента. Рядом валялись обрезки толстых лиственничных досок. То, что нужно.

Скинув на пыльный пол свой брезентовый рюкзак, я достал походный топорик. Короткая деревянная рукоять привычно легла в ладонь, но стянутые бинтами ожоги мгновенно отозвались острой, жгучей болью. Вчерашний спасательный рывок на торфяном болоте, когда я вытягивал ту истеричную городскую девицу за нейлоновый паракорд, содрал кожу на моих руках до самого мяса.

Физиология не терпит жалости к себе, но и глупого геройства тоже. Я достал из кармана штормовки свою запасную флисовую шапку - ту самую, которой обматывал монтировку при взломе сундука. Плотно обернул ткань вокруг рукояти топора, создавая мягкий буфер для израненных ладоней. Стиснул челюсти, перенес вес на правую ногу, стараясь не тревожить сорванную поясницу, и нанес первый удар.

Сухое дерево треснуло с резким, пушечным звуком, эхом отразившись от бревенчатого потолка. Я методично рубил чурбак на поленья, работая от плеча. Каждый удар отдавался пульсацией в обожженных кистях, но если сейчас не развести огонь, к утру мы просто не проснемся от переохлаждения.

Сложив колотые щепки шалашом в глубокой топке массивной кирпичной печи, я чиркнул спичкой. Запах серы на мгновение перебил густой аромат вековой пыли и старой смолы. Пламя неохотно лизнуло бересту, подымило, а затем с низким, утробным гулом втянулось в трубу. Печь, сложенная сто лет назад, оказалась с идеальной тягой. Кирпич начал медленно, неохотно прогреваться, выпаривая из своих пор вековой холод.

Я опустился на дощатый пол, привалившись спиной к теплой кладке. Поясница тут же с благодарностью отозвалась легким, тянущим расслаблением. Буран, заскочивший с нами внутрь и до этого тревожно бродивший по темным углам, подошел к огню. Умный пес тяжело вздохнул, облизал мокрый нос и свернулся плотным клубком у самого поддувала, закрыв глаза. За дикого волкособа снаружи я не переживал - зверь спал под мощными бревнами крыльца, куда не задувал ветер, а его густая шкура и химический наркоз позволят ему пережить бурю без последствий.

Сквозь приоткрытую чугунную дверцу падал неровный, пульсирующий оранжевый свет. Я перевел взгляд на Анфису.

В моей практике северного спасателя было много разных женщин. Обычно в условиях жесткого стресса, изоляции, холода и физической боли они вели себя предсказуемо. Кто-то впадал в глухую панику, кто-то начинал лихорадочно суетиться, требуя немедленных решений, кто-то просто садился и плакал, ожидая, что придет кто-то большой и сильный, чтобы всё исправить. Я снова вспомнил ту молодую дизайнершу в бежевом пальто. Она сломалась пополам от первой же серьезной трудности в тайге, превратившись в жалкий, беспомощный комок эгоизма.

Анфиса не суетилась. Она не жаловалась на пробирающий до костей мороз, не спрашивала испуганно, как мы выберемся отсюда завтра, и не ждала, пока я организую ей комфорт. Сидя на корточках возле наших рюкзаков, она деловито расстилала туристические пенки прямо на грязных половицах, ближе к источнику тепла.

Я смотрел, как в неровном свете пламени двигаются ее руки. На белой марле, туго стягивающей глубокие порезы от сланцевой породы, проступили свежие темные пятна сукровицы. Раны кровили после нашего тяжелого дневного перехода и возни с тяжелой дверью заимки. Каждое движение пальцев причиняло ей боль, она едва заметно морщилась, но продолжала раскладывать зимние спальники, действуя скупо и профессионально.

В этой женщине с растрепанными седыми волосами и перепачканным землей лицом было столько честного, настоящего достоинства, сколько я не видел за все свои годы работы с людьми. Я вспомнил, как она хладнокровно, без единой лишней эмоции, вколола мне обезболивающее в машине, когда я лежал полупарализованный от удара браконьера. Как она вела мой старый УАЗ с разорванными связками на ноге. Как сегодня утром она жестко осадила меня, не дав застрелить дикого стража заимки, и решила проблему умом.

Ее бывший муж, тот самый лощеный реставратор, променявший ее на пластиковую картинку, был слепым и фантастически глупым человеком. Выбросить такую женщину ради иллюзии удержания молодости - это все равно что сжечь шедевр деревянного зодчества в печке ради пяти минут дешевого тепла.

- Иди к огню, Спицына, - сказал я, доставая из бокового кармана вещмешка плоский пластиковый контейнер с армейскими галетами и металлическую фляжку с водой. Заваренный утром чай мы допили еще на перевале, пришлось довольствоваться малым.

Она молча опустилась на спальник рядом со мной, подтянув колени к груди. Я протянул ей сухой паек и кусок жесткой вяленой оленины. Ужин был спартанским, без кулинарных изысков, но наши истощенные дневной гонкой организмы требовали простых, понятных калорий.

Мы ели в густой, спокойной тишине. Снаружи в стены с глухим стуком врезались порывы шквального ветра, а здесь, в радиусе полутора метров от раскаленного чугуна, было тепло и безопасно.

Я жевал жесткое, соленое мясо и смотрел на пляшущие искры. Десять лет назад, когда рак безжалостно забрал мою жену, я добровольно вычеркнул себя из списков живых. Я ушел на дальний кордон, обложился лесом, как непробиваемым щитом, и запретил себе что-либо чувствовать. Тайга заморозила меня изнутри. Сделала суровым, нелюдимым бирюком, которому проще договориться с лосем или медведем, чем с человеком. Это была надежная, проверенная годами броня от новых потерь и разочарований.

Но сейчас, чувствуя тепло плеча Анфисы, сидящей в полуметре от меня, я физически ощущал, как этот многолетний панцирь дает глубокую, непоправимую трещину. Лед ломался с оглушительным треском, уступая место чему-то давно забытому, горячему и пульсирующему под ребрами.

Я не испытывал к ней снисходительной мужской жалости. Я не хотел ее геройски спасать - она в моих подвигах не нуждалась, эта медсестра сама кого угодно могла вытащить с того света, опираясь на палку. Мое чувство было иным. Это было тяжелое, зрелое и кристально ясное желание. Я хотел, чтобы эта женщина присутствовала в моей жизни. Чтобы она сидела вот так у печи на моем кордоне. Чтобы мы вместе молчали, пили чай из одной кружки, чинили старые вещи и ходили по сложным тропам. Без истерик, без выяснения отношений, просто будучи равными партнерами.

- Руки сильно дергают? - спросил я, передавая ей фляжку с ледяной водой.