Это был не просто разговор за завтраком. Это был ультиматум. И он был абсолютно, кристально логичным. Слава прекрасно понимал, что упертая медсестра, нашедшая себе новую цель в жизни, все равно пойдет в тайгу, как только отек спадет. Он брал опасную ситуацию под свой контроль.

- Договорились, - я коротко кивнула. Пакт был заключен.

Я потянулась к столу, бережно свернула хрупкую кальку по старым сгибам и надежно спрятала ее во внутренний карман сумки на молнию. Чертежи снова были при мне.

Сборы не заняли много времени. Я с легким отвращением натянула на себя свою утепленную куртку, которая лежала у порога и за ночь так и не просохла, встав колом от засохшей глины. Слава вышел на сырое, скрипучее крыльцо кордона. Я видела через открытую дверь, как он несколькими точными, сильными ударами охотничьего ножа срубил ровную ветку молодой рябины, быстро очистил ее от коры и скруглил верхний край. Вернувшись в избу, он молча протянул эту грубую, но прочную деревянную трость мне.

Мы загрузились в УАЗ. Обратный путь по размытой лесовозной колее прошел совершенно иначе, чем наш ночной кошмар. Слава вел машину сам, сидя подчеркнуто прямо, чтобы минимизировать нагрузку на поясницу. Он выжимал тугие педали, и я видела, как при каждом переключении тяжелой уазовской коробки на его скулах ходят желваки - блокада сняла острый спазм, но чудес в медицине не бывает. Я же просто смотрела в забрызганное грязью боковое стекло. В кабине стояла тишина, но она больше не давила на барабанные перепонки. Это была комфортная, плотная тишина двух союзников. Тайга за окном, умытая ночным ливнем, казалась дышащей и огромной. В приоткрытую форточку тянуло острым, горьковатым запахом мокрой хвои, озона и перегнивших листьев.

УАЗ мягко затормозил у разбитого асфальтового пятачка конечной остановки "Северная лесополоса". Славе нужно было ехать на базу лесоохраны, писать официальный рапорт по вчерашним браконьерам и сдавать изъятое оружие. Я с огромным трудом, опираясь на деревянную палку, выбралась из высокой кабины на твердую землю.

- Лечи ногу, Спицына, - бросил он напоследок, и машина, рыкнув дизельным мотором, скрылась за поворотом, обдав меня сизым облаком выхлопа.

Через десять минут подошел старенький, дребезжащий пригородный ПАЗик. Пневматические двери с натужным шипением разъехались. Я вцепилась в холодный металлический поручень, подтянула тело на здоровой левой ноге и ввалилась в салон, тяжело стукнув рябиновой палкой по ребристому резиновому полу.

Заняв одиночное сиденье у затертого окна, я огляделась. Местные старушки с пластиковыми ведрами, возвращающиеся с ранних дачных участков, откровенно пялились на меня. Я прекрасно понимала, что именно они видят. Растрепанная женщина за шестьдесят, чьи седые волосы неопрятно выбились из тугого пучка. Моя некогда приличная утепленная куртка была покрыта пятнами грязи, а из-под нее виднелся перепачканный в чужой животной крови свитер. Светлые вельветовые брюки превратились в грязные лохмотья. На левой ноге - остаток былой городской роскоши, кожаный полусапожок. На правой - толстый серый шерстяной носок, сквозь который проглядывал медицинский бинт. Через плечо перекинута испачканная холщовая сумка-шоппер.

Еще неделю назад, будучи идеальной женой реставратора Валентина, привыкшей к стерильному порядку, я бы сгорела со стыда, окажись я на людях в таком маргинальном виде. Я бы прятала глаза, куталась в воротник и молилась, чтобы меня не узнал никто из пациентов нашей поликлиники.

Но сейчас мне было абсолютно, тотально плевать на их взгляды.

Я прислонилась виском к холодному оконному стеклу. Да, нога пульсировала тяжелой, изматывающей болью. Да, плечо ломило от ремня сумки с тяжелым термосом. Да, я хотела есть и смертельно устала. Но глубоко внутри, там, где последний месяц зияла черная, сосущая пустота от предательства мужа, сейчас было горячо и плотно. Впервые за долгое время я чувствовала настоящий, живой азарт. Предвкушение. Искреннюю радость от того, что у меня появилась личная, масштабная цель, никак не связанная с чужими выглаженными рубашками и выверенным бытом.

Автобус высадил меня на моей остановке в поселке Лесные Ключи. Знакомые улицы встретили воскресной утренней тишиной. До моего старого кирпичного дома оставалось пройти всего пару кварталов, но этот путь превратился в настоящую проверку на выносливость. Я медленно ковыляла по асфальту, перенося весь вес на рябиновую трость, бережно подволакивая забинтованную правую ступню.

Шаг. Остановка. Глубокий вдох. Еще шаг.

В голове билась только одна базовая, примитивная человеческая потребность. Я мечтала о том, как стяну с себя эту смердящую болотом, потом и адреналином одежду. Как встану под обжигающе горячий душ, смывая с кожи остатки леса. Как выпью таблетку сильного анальгетика, заберусь под тяжелое ватное одеяло и провалюсь в глухой сон на чистых простынях. Никаких мыслей о вечности или душевных терзаниях, только голая физиология восстановления.

Я преодолела ступени нашего подъезда, тяжело опираясь предплечьем на крашеные перила. Икры предательски дрожали от перенапряжения. Наконец, я оказалась на своей лестничной клетке. Достала связку ключей. Пальцы, с въевшейся под ногти землей, нащупали нужный металл.

Я вставила ключ в замочную скважину моей квартиры. Механизм поддался с привычным мягким щелчком. Я навалилась плечом на тяжелую дубовую дверь, предвкушая спасительное одиночество своей безопасной крепости, и толкнула ее внутрь.

Глава 13: Взлом

Адреналин - самый коварный и лживый анестетик из всех существующих в природе. Пока ты находишься в красной зоне риска, он щедро заливает нервные рецепторы, позволяя тебе тащить на себе взрослого парализованного мужчину, выжимать тугое сцепление старого УАЗа изувеченной ногой и игнорировать порванные связки. Но как только мозг фиксирует относительную безопасность, этот природный наркотик стремительно вымывается из крови. И тогда тело безжалостно, до последней копейки, предъявляет счет за каждую микротравму.

Тяжелая дубовая дверь моей квартиры захлопнулась, отрезая меня от гулкого, холодного подъезда. Я привалилась лопатками к прохладному дереву, закрыла глаза и тяжело, со свистом выдохнула.

В прихожей пахло пчелиным воском, которым мы десятилетиями натирали обувную тумбу, сухой пылью и легким, химическим ароматом лаванды от саше в платяном шкафу. Этот стерильный, выверенный городской покой сейчас вступал в резкий, почти тошнотворный диссонанс с тем, что я принесла на себе. Мой некогда светлый серый свитер намок, потяжелел и насквозь пропитался густым духом болотной жижи, дымом костра, чужой животной кровью и мокрой псиной. Вельветовые штаны стояли колом от засохшей рыжей уральской глины. Я физически ощущала, как эта таежная дикость вторгается в мою правильную квартиру.

Я медленно перенесла вес на здоровую левую ногу, обутую в грязный, но целый кожаный полусапожок. Правая ступня, туго замотанная эластичным бинтом поверх толстого серого шерстяного носка, сиротливо висела в воздухе. Отек, освобожденный от жесткой шнуровки разрезанного ночью ботинка - его распоротые остатки сейчас покоились на дне моей холщовой сумки, - наливался с пугающей скоростью. Под кожей словно пульсировал раскаленный свинцовый шар, отзываясь тупой, дергающей болью в такт каждому удару сердца.

Опираясь на гладкую самодельную трость из рябины, которую вырубил для меня Слава, я поковыляла по коридору на кухню. Шаг. Остановка. Глубокий вдох сквозь стиснутые зубы. Еще шаг. Деревянный конец палки глухо стучал по идеальному паркету.

Мой процедурный мозг уже выстроил четкий, спасительный алгоритм действий. Сейчас я дойду до ванной. Аккуратно, стараясь не тревожить воспаленную лодыжку, стяну с себя эти зловонные лохмотья и брошу их прямо на кафельный пол. Затем встану под обжигающе горячий душ, чтобы вымыть из открытых пор въевшуюся таежную сырость и запах адреналина. А после достану из морозилки щедрую порцию тех самых пельменей, которые исступленно лепила всю ночь напролет неделю назад. В моем доме всегда была нормальная, сытная еда, я никогда не морила себя голодом ради эфемерной эстетики. Отварю их в подсоленной воде с лавровым листом, выпью две таблетки сильного анальгетика и провалюсь в глухой, лечебный сон без сновидений. Никаких душевных терзаний, только голая, честная физиология восстановления.