Я сидела на табурете в метре от него. Адреналин, державший меня на ногах последние пять часов, окончательно растворился в крови, оставив после себя лишь звенящую физическую усталость. Социальные фильтры, привычка держать лицо и казаться благополучной слетели с меня вместе с грязной курткой. Я не стала ломаться, плакать или строить из себя загадочную жертву обстоятельств. Я отвечала ему сухо и четко, словно зачитывала историю болезни на врачебном консилиуме.

Я рассказала ему про двадцать пять лет выверенного, стерильного брака. Про то, как мой муж, талантливый реставратор, панически испугался старения. Про те самые два идеальных чемодана из первоклассной рыжей кожи, которые он собрал с педантичностью хирурга.

- Он сказал, что боится запаха борща и моей поликлиники, - я усмехнулась, и эта усмешка прозвучала в пропахшей псиной и мазью избе максимально нелепо и абсурдно. - Сказал, что хочет эстетики. И ушел к молодой дизайнерше, чтобы снова почувствовать себя живым творцом.

Слава молчал, не перебивая. Он просто смотрел на огонь, изредка делая глоток чая.

Я продолжила. Рассказала про умирающую злую старуху Бороздову, которая видела людей насквозь. Про железную шкатулку, выданную мне нотариусом. Я описала, как ночью сидела на своей идеальной кухне, рассматривая дневники ее репрессированного деда и кальку с крестиком на заимке Рыжий Камень. И как исступленно лепила сотни пельменей, наваливаясь всем весом на тугое тесто, чтобы не сорваться в истерику и не позвонить предавшему меня человеку.

- Мой бывший муж бредил этой заимкой последние десять лет. Это был его Святой Грааль, - мой голос стал тише, но тверже. - У меня был выбор. Я могла отдать карту ему, чтобы доказать, какая я благородная и всепрощающая жена. Или могла остаться дома, вытирать пыль и медленно гнить заживо от жалости к себе, как предрекала старуха.

Я посмотрела Славе прямо в глаза.

- Я пошла туда не за сокровищами, Донцов. И не для того, чтобы вернуть Валю. Я пошла туда, чтобы доказать самой себе, что я не списанный в утиль инвентарь. Что я существую вне контекста чужих грязных трусов, выглаженных рубашек и домашнего уюта. Я просто хотела убедиться, что я еще способна на поступок. Даже если этот поступок оказался эталонной, непроходимой глупостью.

Я замолчала. Исповедь без анестезии была закончена. Я приготовилась услышать дежурную насмешку над бабьей дурью или неловкое, снисходительное сочувствие.

Но Слава поставил пустую эмалированную кружку на деревянный стол. Он тяжело оперся локтями о колени и произнес рубленым, весомым тоном:

- Тайге абсолютно плевать на твои разводы, Анфиса. И на твою уязвленную гордость ей тоже плевать. Она таких нервных каждый год десятками переваривает. - Он выдержал паузу, слушая гул ветра в печной трубе. - Но тайга любит упертых. Тех, кто не бросает своих в грязи и умеет держать удар. Спи давай. Завтра утром будем решать, что делать с твоей распухшей ногой и твоей картой.

Он аккуратно, стараясь не тревожить поясницу, вытянулся на топчане, отвернувшись к стене. Диалог был окончен.

Я осталась сидеть на табурете у огня. Дрова в печи прогорали, превращаясь в пульсирующие рубиновые угли. Я обхватила ладонями остывающую металлическую кружку. Тепло от металла передавалось озябшим, ободранным о древесную кору пальцам.

И внезапно, глядя на этот неровный свет, я осознала невероятную, ошеломляющую вещь. За последние пять или шесть часов, с того момента, как я провалилась в овраг, перевязывала себя, встретила инспектора, дралась с браконьерами в грязи, тащила тяжелого мужчину на себе и выжимала тугое сцепление старого УАЗа, я ни разу, ни на одну короткую секунду не вспомнила о Валентине.

В моей голове не было ни его идеального кашемирового пальто, ни его обидных слов об эстетике. Фантомная боль от ампутированного брака, которая душила меня всю последнюю неделю, бесследно исчезла. На ее месте теперь была только пульсирующая лодыжка, густой запах березового дыма и кристальная, железобетонная уверенность в том, что я поступила правильно. Больше мне не было страшно.

Глава 12: Пакт

- Это мертвый квадрат, Анфиса. Туда даже лоси не ходят, - голос Славы прозвучал глухо, разбиваясь о массивные бревенчатые стены остывшей за ночь избы.

Инспектор сидел у небольшого окна, в которое с трудом пробивался мутный, серый свет хмурого уральского утра. Дождь закончился, но с карниза крыши продолжали монотонно срываться тяжелые капли. Толстый, огрубевший от многолетнего физического труда палец Славы медленно скользил по старой, хрупкой кальке Зои Бороздовой, очерчивая нарисованные тушью изгибы лесных рек и контуры перепадов высот.

Я не ответила. Сидя на самом краю жесткого деревянного топчана, я была полностью поглощена своей правой ногой. Пальцы осторожно разматывали эластичный бинт, который за ночь плотно врезался в отекшую плоть. Зрелище, представшее моим глазам в тусклом свете, было эталонной клинической картиной тяжелого растяжения. Сустав раздулся до размеров хорошего грейпфрута. Натянутая, горячая кожа приобрела пугающий сизо-багровый оттенок, а по краям уже начала расползаться отвратительная желтизна глубокой подкожной гематомы. Каждое, даже самое микроскопическое движение стопой отдавалось в мозгу режущей вспышкой, заставляя непроизвольно стискивать зубы.

Я выдавила на ладонь щедрую порцию гепариновой мази из своей походной аптечки и начала аккуратно, стараясь не давить на воспаленные связки, втирать ее в поврежденные ткани. В избе пахло печной золой, сырой псиной от спящего в углу Бурана и резким, холодным ментолом. Слава тем временем поднялся из-за стола. Он двигался настороженно, как сложный шарнирный механизм, в котором забыли смазать детали. Вчерашняя медикаментозная блокада, которую я поставила ему в кабине машины, сняла острый каменный спазм, но его грыжи и протрузии никуда не делись. Мы оба были изрядно побитыми, но вполне живыми взрослыми людьми, осознающими границы возможностей своих тел.

- Завтракать будем, - констатировал он, подходя к тяжелой печке-буржуйке.

Никаких долгих кулинарных ритуалов не последовало. Слава закинул в топку несколько сухих березовых поленьев, чиркнул спичкой и поставил прямо на чугунную конфорку открытую жестяную банку дешевой армейской тушенки. Когда жир внутри зашипел и запузырился, распространяя по избе густой, тяжелый мясной дух, он просто пододвинул раскаленную банку на край грубо сколоченного стола и бросил рядом две алюминиевые ложки. Мы ели молча, по очереди цепляя горячее волокнистое мясо, запивая его вчерашним, ставшим почти черным чаем из моего термоса. Мой организм, выжженный ночным стрессом, холодом и физическим перенапряжением, жадно поглощал эти простые, грубые калории.

- Так вот, насчет твоей карты, - Слава отложил ложку, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел мне прямо в глаза. - Там очень сложный рельеф. Каменные осыпи, старые ветровалы в три наката, гнилые ручьи, которые сверху затянуты обманчивым мхом. Если наступишь не туда - уйдешь в жижу по самую грудь. Компас там врет безбожно, сплошные залежи железной руды. Если ты сунешься туда одна, Анфиса, я просто найду твой труп по весне, когда сойдет снег. И это не запугивание городской женщины. Это медицинский факт.

- Я поняла, - сухо ответила я, забинтовывая ногу свежей крестообразной повязкой.

- Поэтому мы сделаем так, - инспектор тяжело оперся локтями о стол. - Я у тебя в долгу за свою спину. Ты не бросила меня ночью в грязи, хотя могла бы уйти к трассе одна. Я буду твоим проводником. Но условия диктую я.

Я перестала фиксировать край бинта металлической скобкой и подняла взгляд.

- Первое, - начал загибать пальцы Слава, и его голос звучал как металл. - Ходим только по выходным, когда у меня есть окна в патрулировании участков. Второе: в лесу мое слово - закон. Сказал стоять - стоишь, сказал ползти - ползешь без лишних вопросов. Третье: никаких вылазок, пока твоя нога не заживет полностью, по всем вашим строгим медицинским протоколам. Даю тебе на восстановление минимум две-три недели. И самое главное. Ты выкидываешь свою гордыню вместе с этими распоротыми сапожками и покупаешь настоящие треккинговые ботинки с жесткой фиксацией голеностопа.