Около полудня, когда солнце с трудом пробилось бледным пятном сквозь серую пелену низких облаков, рельеф наконец выровнялся. Слава вывел нас на небольшое, продуваемое ветром каменное плато. Внизу, в ущелье, с глухим гулом разбиваясь о замшелые валуны, шумел быстрый, ледяной горный ручей.

- Привал, - скомандовал инспектор, сбрасывая карабин и рюкзак на сухой, пружинящий мох.

Я тяжело, словно мешок с цементом, опустилась на поваленный, седой от лишайника ствол старого кедра. Ноги гудели так, что, казалось, я физически слышу вибрацию натянутых мышечных волокон. Морозный ветер ударил в мокрое, пылающее от напряжения лицо, мгновенно остужая кожу.

Слава достал из рюкзака потертый металлический термос. Открутил крышку-чашку, налил темно-коричневую жидкость и молча протянул мне. Металл приятно обожег озябшие пальцы. В воздухе густо запахло заваренным чабрецом, терпким березовым дымком и горным озоном.

Я сделала большой глоток. Горячая жидкость прокатилась по пересохшему, саднящему горлу, возвращая способность нормально говорить.

- Тяжело? - Слава сел рядом, но не вплотную, сохраняя личную, комфортную дистанцию. Он смотрел не на меня, а на бурлящую внизу черную воду ручья.

- Думала, легкие выплюну на том каменном уступе полчаса назад, - честно, без кокетства и попыток казаться железной леди ответила я, глядя на свои перепачканные грязью новые ботинки. - Но связки держат. Любой ортез из поликлиники или эластичный бинт сейчас бы сполз и сдался.

Он чуть заметно кивнул в густую бороду. В монотонном шуме горной воды было что-то первобытное, гипнотическое. Этот непрерывный звук отрезал нас от остального человеческого мира надежнее любой кирпичной стены.

- У меня жена воду любила, - произнес Слава ровным, абсолютно лишенным всякого надрыва или театрального трагизма голосом. Он констатировал этот факт так, как врачи записывают тяжелый диагноз в амбулаторную карту. - Мы на большое озеро часто ездили с палаткой, пока она не слегла. Десять лет назад это было. Рак поджелудочной железы. Сгорела за полгода, прямо на глазах высохла. Медицина там уже ничего сделать не могла, я просто колол ей сильные обезболивающие по часам, чтобы она не кричала по ночам.

Я замерла, до побеления костяшек сжимая горячую кружку. Моя врачебная этика требовала промолчать и не лезть с банальными, пошлыми утешениями - за тридцать лет практики я слишком хорошо узнала, как выглядит и как пахнет терминальная стадия онкологии. Слова здесь были мусором.

- Когда ее не стало, я в городе дышать перестал, - продолжил он, методично, не глядя перетирая между грубыми пальцами сухую хвойную иголку. - Квартира давила бетоном. Вещи ее давили, запахи. Ушел сюда, перевелся на самый дальний кордон. Тайга вытянула. Она не жалеет, не гладит по голове, она просто заставляет тебя утром вставать, дрова рубить, печь топить, чтобы не замерзнуть насмерть. Ставишь одну ногу, потом вторую. Так и пошел дальше.

Я сидела на старом кедре, слушала гул ледяной воды и смотрела на профиль этого большого, изломанного жизнью, но не сломленного мужчины. Внутри меня медленно, с легким хрустом проворачивались невидимые шестеренки, навсегда меняя масштаб восприятия мира.

Я вспомнила свои последние недели. Вспомнила свою идеально вылизанную квартиру, тяжелый, удушливый запах нишевого парфюма Инги в моей прихожей, рыжие кожаные чемоданы Валентина. Вспомнила его недавний, жалкий визит на мою кухню с истеричным требованием отдать ему карту деда Бороздовой ради его великого амбициозного будущего и победы над любовницей.

Все это, казавшееся мне еще месяц назад глобальной катастрофой, концом света и крахом всей моей личности, здесь, у древнего ручья, внезапно необратимо съежилось. Превратилось в мелкую, незначительную пластиковую суету. Мой бывший муж не умирал в муках от неизлечимой болезни на моих руках. Мой дом не сгорел. У меня не было настоящей, непоправимой трагедии - у меня была просто оскорбленная женская гордыня, привычка быть удобной и липкий страх перед одинокой пенсией.

Сравнив честную, безысходную смерть близкого человека с предательством стареющего эстета, панически испугавшегося собственных морщин, я поняла, что абсолютно здорова.

Фантомная боль от ампутированного двадцатипятилетнего брака, которая тошнотворно пульсировала где-то под ребрами все это время, исчезла окончательно. Растворилась в терпком запахе чабреца и ледяных брызгах горной реки. Осталась только звенящая, прозрачная чистота, которую я теперь имела полное право заполнить чем угодно.

Я сделала последний глоток чая. Вернула пустую металлическую кружку инспектору.

Боль в натруженных мышцах ног и спины больше не вызывала страха. Она ощущалась правильной, честной платой за то, что мое тело функционирует, а легкие способны захватывать кислород. Я тяжело оперлась руками о шершавую кору, выпрямила спину и встала, проверяя устойчивость голеностопа. Подхватила с земли штурмовой рюкзак, привычным движением закинув его на плечо.

- Я дышу нормально, Донцов, - сказала я, поправляя воротник штормовки, защищающий шею от ветра. - Пошли дальше. До твоего закрытого квадрата и заимки Рыжий Камень нам еще топать и топать.

Слава поднял на меня взгляд. В его прищуренных, обветренных глазах скользнуло что-то живое и теплое, спрятанное глубоко под коркой многолетней профессиональной суровости. Он молча закрутил крышку термоса, убрал его в рюкзак и поднялся с земли, привычно поправив карабин на плече. Буран, отдыхавший в зарослях папоротника, тут же вскочил на лапы, готовый вести нас вперед.

Мы шагнули обратно в густую, плотную тень вековых сосен. Тайга бесшумно сомкнулась за нашими спинами, принимая в свои суровые объятия, стирая наши прошлые городские жизни в мелкую, безопасную пыль.

Глава 17: Искусственный свет (Валентин)

от лица Валентина

- Съедобная земля из дегидрированных маслин и эспума из ферментированной спаржи, - с заученной, почти механической гордостью произнес подошедший официант, ставя на прозрачный стеклянный куб микроскопическую тарелку неправильной формы.

Я опустил взгляд на эту кулинарную инсталляцию. На дне тарелки размазали нечто зеленоватое, присыпанное черной пылью. Мой желудок, привыкший за десятилетия к плотным, горячим ужинам, к наваристому борщу, куску хорошего мяса или хотя бы к нормальному, человеческому бутерброду с твердым сыром, мгновенно отозвался глухим, болезненным спазмом. От одного вида этой кислотной, искусственной пены к горлу подкатила изжога. Организм требовал калорий, а не концептуального искусства.

Я перевел взгляд с тарелки на зал. Элитная галерея современного искусства, переоборудованная из старого заводского цеха, была залита холодным неоновым светом. Музыка, которую ставил модный диджей за пультом в углу, не имела мелодии. Это был просто низкий, вибрирующий ритм, тяжелые басы которого отдавались прямо в моих зубных пломбах. Вокруг толпились люди. Молодые, быстрые, громкие. Женщины в странных асимметричных платьях, мужчины в кедах и костюмах оверсайз. Они пили коктейли странных цветов и обменивались короткими, рублеными фразами, в которых русские слова тонули в англоязычном бизнес-жаргоне.

Я стоял у бетонной стены, чувствуя себя так, словно меня выкорчевали с корнем и пересадили в пластиковый горшок с гидропоникой.

Тот самый дорогой, зауженный итальянский пиджак, который Инга заставила меня надеть, превратился в орудие средневековой пытки. Жесткая, формующая ткань с идеальной линией плеча была скроена на юношескую, не обремененную десятилетиями физического труда фигуру. Узкая пройма безжалостно врезалась в подмышки. Я не мог нормально вздохнуть полной грудью, не мог даже комфортно согнуть руку в локте, чтобы поднести к губам бокал с минеральной водой. Любое движение требовало неестественного напряжения. Этот пиджак заставлял меня держать спину прямо, как аршин проглотил, но это была не осанка победителя, а окоченение музейного экспоната.