Я сделала несколько широких, пружинистых шагов по коридору. Тело быстро адаптировалось к новому центру тяжести. Я была готова.

Развернувшись обратно к выходу, я остановилась перед своей большой обувницей. Мой взгляд скользнул по рядам начищенной городской обуви. На самой нижней полке стояли они. Мои домашние тапочки. Мягкие, пушистые, бледно-розового цвета. Задники у них давно стоптались, подошва стала абсолютно плоской и бесформенной.

Я смотрела на эти тапочки, и перед моими глазами пронеслись долгие годы брака. Я носила такую обувь постоянно. Она была бесшумной. Я приучила себя ходить по собственной квартире тихо, как бесплотная тень, чтобы не дай бог не помешать Валентину, когда он слушал свой коллекционный виниловый джаз или чертил новые мебельные эскизы. Я была удобной, мягкой и незаметной, как эта растоптанная домашняя обувь.

Я наклонилась и взяла тапочки в руки. Ткань была приятной на ощупь, пахла дорогим кондиционером для белья и домашним уютом. Тем самым уютом, который похоронил меня заживо, а потом был брезгливо отброшен моим мужем ради модной городской эстетики.

Я выпрямилась. Внутри не было ни слез прощания с прошлым, ни театральных вздохов. Мое лицо оставалось абсолютно спокойным.

Я подошла к входной двери, щелкнула тяжелой стальной вертушкой нового замка и вышла на лестничную клетку. В подъезде пахло сырой известковой побелкой и осенним сквозняком. Я сделала три шага к большому металлическому люку мусоропровода. Потянула за грязную железную ручку. Люк с лязгом открылся, дохнув из темной трубы запахом гниющих отходов и пыли.

Я разжала пальцы.

Бледно-розовые пушистые тапочки бесшумно исчезли в черной дыре. Секунду спустя откуда-то снизу, из глубокого подвала, донесся глухой шлепок. Я захлопнула металлическую крышку. Резкий лязг железа о железо прозвучал в пустом подъезде как звук навсегда падающего занавеса.

Вернувшись в квартиру, я тщательно заперла дверь на все обороты. Прошла в гостиную, тяжело ступая новыми ботинками по паркету, и достала из кармана домашних брюк смартфон. Я открыла мессенджер, нашла контакт "Слава Донцов" и быстро, без лишних раздумий и женского кокетства, набрала короткий текст.

"Связки восстановила. Ботинки разносила. Завтра в 07:00 на конечной остановке".

Я нажала кнопку отправки. Зеленая галочка о доставке загорелась почти мгновенно. Я отложила телефон на стол, подошла к окну и посмотрела на темную стену леса, подступающую к самым окраинам нашего поселка. Больше я не была удобной, тихой и бесшумной женой. Завтра утром тайга услышит мои шаги.

Глава 16: Тяжелый подъем

- Шнуруй туже. Голеностоп должен сидеть как влитой, иначе на первом же мокром корне поедешь вниз и дорвешь свои связки окончательно.

Голос Славы Донцова прозвучал вместо привычного «доброго утра», едва я успела спуститься со ступенек дребезжащего пригородного ПАЗика на конечной остановке «Северная лесополоса». Воздух здесь, на границе с тайгой, разительно отличался от поселкового. Он был стылым, тяжелым, густо настоянным на запахах прелой коры, увядающего папоротника и холодной земли.

Я не стала спорить, обижаться на резкий тон или изображать слабую женщину. Опустилась на корточки прямо на влажный, разбитый колесами асфальт и с силой потянула за прочные кевларовые шнурки новых треккинговых ботинок. Жесткие стенки тяжелого нубука намертво сдавили правую лодыжку. Рубцовая ткань, наросшая на месте надорванных связок за эти три изматывающие недели лечебной гимнастики, отозвалась глухим, тянущим дискомфортом. Нога все еще помнила травму, но сустав теперь стоял ровно, зажатый в обуви, как бетонная свая в опалубке. Никакой магии - только жесткая фиксация и физиология.

Слава стоял у своего прогретого, сизо дымящего выхлопом старого УАЗа. Он окинул меня быстрым, профессиональным взглядом бывшего спасателя, сканируя мои новые табачные мембранные штаны, свежую штормовку и то, как сидит на плечах штурмовой рюкзак. На дне этого рюкзака, в плотном непромокаемом зип-файле, сейчас надежно лежала хрупкая калька старухи Бороздовой с крестиком у заимки Рыжий Камень. Никаких неуместных мужских комплиментов моему внешнему виду не последовало.

- Годится, - коротко кивнул инспектор. - Запрыгивай.

Лайка Буран радостно, но без лишней суеты ткнулся мокрым носом в мою раскрытую ладонь, признавая во мне свою, и первым запрыгнул на заднее сиденье.

Короткая поездка по размытой лесовозной колее заняла около получаса. Машину безжалостно кидало на глубоких ухабах, Слава с привычным напряжением выжимал тугие педали, а я смотрела в забрызганное грязью боковое стекло. Месяц назад я приехала сюда городской дурой в кожаных полусапожках, искавшей острых лесных ощущений, чтобы заглушить обиду на предавшего мужа. Сейчас я чувствовала себя хирургом, который после долгой, нудной подготовки и стерилизации инструментов наконец-то входит в операционную.

УАЗ мягко ткнулся железным бампером в гнилую, непроодолимую стену старого ветровала, перегородившего просеку. Дальше дороги для техники не существовало.

Слава заглушил дизель. Как только хлопнули металлические двери, нас мгновенно накрыла монументальная, равнодушная тишина осеннего леса. Инспектор достал с заднего сиденья свой тяжелый карабин, проверил затвор и привычным движением перекинул ремень через плечо.

- Идем след в след, - произнес он, не оборачиваясь ко мне, поправляя лямки своего выцветшего рюкзака. - Темп я задам ровный, рвать на старте не будем. На подъеме дыши только носом. Если почувствуешь, что пульс бьет в виски, темнеет в глазах или дыхалка срывается на хрип - говоришь сразу, без бабьего геройства. Лес суеты и гордыни не прощает. Пошли.

Мы шагнули в чащу.

Тайга категорически не собиралась встречать меня дружелюбно только потому, что я сменила имидж и залечила ногу. Первый час пути пролегал по относительно пологому участку, где я просто адаптировалась к новому центру тяжести и лишнему килограмму веса на каждой ступне. Но затем рельеф начал неумолимо забирать вверх.

Это был не парковый променад для пенсионеров. Это был тяжелый, изматывающий, чисто физиологический труд.

Я поднимала ногу, покрытая слоем влажной глины подошва Vibram искала сцепление на узловатых, отполированных ветрами и водой корнях столетних сосен. Каждый шаг требовал осознанного мышечного усилия. Под плотной тканью штормовки начала скапливаться горячая испарина, качественное термобелье неприятно, влажно прилипло к пояснице. Рюкзак, который в магазине казался невесомым пушинкой, сейчас давил на ключицы тугой, навязчивой тяжестью. Квадрицепсы бедер горели ровным, безжалостным огнем от постоянного напряжения на крутом уклоне, а икры забивались молочной кислотой так, словно я отстояла три смены подряд в процедурном кабинете.

В какой-то момент кислород перестал поступать в легкие в нужном объеме. Я инстинктивно приоткрыла рот, жадно и сипло втягивая колючий, холодный воздух.

Слава шел впереди, метрах в пяти-семи. Его широкая, обтянутая брезентом спина маячила между темными стволами деревьев. Он двигался тяжело, перенося вес с ноги на ногу, но математически выверенно, как старый ледокол, ломающий торосы. И самое главное - он не оборачивался каждые две минуты с тревожным вопросом «ты как там?». Он не предлагал мне опереться на его руку, не пытался перехватить мой рюкзак, чтобы облегчить мне жизнь.

Он просто внимательно слушал мое хриплое дыхание за своей спиной.

В этом абсолютном отсутствии снисхождения к моему возрасту и полу я вдруг почувствовала колоссальное, осязаемое уважение. Слава относился ко мне как к равноправному партнеру. Как к взрослому человеку, который сам несет ответственность за свой выбор оказаться здесь.

Мой профессиональный мозг, натренированный держать эмоции в узде во время экстренных ситуаций, взял управление над бунтующим, слабеющим телом. Я заставила себя закрыть рот. Вдохнула через нос, чувствуя, как холод обжигает носоглотку. Сосредоточилась на биении пульса в сонной артерии, сознательно, искусственно растягивая выдох. Раз-два. Раз-два. Боль в закипающих мышцах медленно перешла в разряд фонового информационного шума. Я вошла в состояние глухого, монотонного транса, где существовал только следующий влажный корень, следующий поросший мхом камень, следующий скрип резиновой подошвы.