Я медленно, бережно подволакивая ногу и опираясь на палку, прошлась вдоль рядов с экипировкой. Воздух здесь пах совершенно иначе, чем в моем любимом кондитерском отделе или в пропитанном пчелиным воском мебельном ателье Валентина. Здесь густо пахло вулканизированной резиной, химическими пропитками для тканей, новым плотным нейлоном и холодной сталью карабинов. Это был запах функциональности. Запах агрессивной среды и защиты от нее.
Консультант принес три массивные коробки. Я тяжело опустилась на низкий пуфик и начала примерку. Процесс оказался долгим и болезненным. Моя левая, здоровая нога легко скользнула вовнутрь тяжелого, панцирного ботинка из толстого нубука и кевлара. Я плотно затянула шнуровку, чувствуя, как жесткие стенки обуви намертво фиксируют сустав, превращая ступню и голень в единый монолит. Никаких случайных подворачиваний, никаких скольжений на мокрой глине. Это была не изящная городская обувь для красоты или статуса. Это был настоящий, бескомпромиссный рабочий инструмент.
Следом в корзину отправились две качественные влагоотводящие термоводолазки, плотные мембранные брюки табачного цвета, не стесняющие движений, и легкий, анатомический штурмовой рюкзак на тридцать литров с широким поясным ремнем.
У кассы я достала свой потертый кожаный кошелек. Извлекла из пластикового кармашка банковскую карту. Ту самую карту, на которой лежала моя половина наших общих с Валентином многолетних сбережений. Долгие годы эти деньги были нашим неприкосновенным запасом на "черный день", на капитальный ремонт ванной или на новую кухонную технику. Мы привыкли экономить, откладывать, планировать старость. Сейчас я впервые в жизни собиралась потратить внушительную сумму исключительно на свои собственные нужды. Не на уютный быт, не на рубашки мужу, а на свою личную защиту.
- Прикладывайте, - кассир активировал терминал.
Аппарат коротко пискнул, одобряя транзакцию. Я смотрела на выползающий из щели белый бумажный чек и чувствовала странное, звенящее облегчение. Я покупала себе не наряды, чтобы доказать бывшему мужу свою привлекательность или утереть нос его молодой любовнице. Я покупала себе броню для тайги.
На следующий день, во вторник, начался долгий, рутинный и безжалостный процесс восстановления. Частичный разрыв связок не лечится силой воли, молитвами или красивыми лозунгами о начале новой жизни. Физиология требует жесткого времени и дисциплины.
Утром до начала своей смены я спустилась на первый этаж нашей поликлиники, в рентген-кабинет. Мой давний коллега, грузный рентгенолог Аркадий Ильич, долго рассматривал черно-белый снимок на светящемся экране негатоскопа. В темном кабинете густо пахло озоном от аппаратуры и застарелой бумажной пылью. Я смотрела на полупрозрачные очертания собственных костей и ждала вердикта.
- Ну, что я могу сказать, Анфиса Андреевна, - он тяжело вздохнул, потирая седой подбородок. - Кости целы, трещин нет, тут тебе крупно повезло. Но мягкие ткани воспалены катастрофически. Суставная щель расширена. Классическое растяжение второй степени, наружные связки надорваны. Месяц покоя, физиотерапия и жесткий ортез. Иначе получишь хроническую нестабильность сустава, будешь подворачивать ногу на каждой ровной ступеньке до конца своих дней.
Я молча кивнула, забрала влажный снимок и пошла в аптечный пункт на углу здания. Эластичный бинт, спасший меня в лесу, отправился в урну. На его место встал жесткий пластиковый бандаж на шнуровке и липучках. Он намертво блокировал боковые движения стопы, позволяя мне ходить, опираясь на палку, но не рискуя дорвать поврежденные волокна при случайном неловком шаге.
Начались три недели строгого медицинского протокола.
Моя жизнь сузилась до простых, честных алгоритмов, вытеснив из головы все ядовитые мысли о Валентине, Инге и разрушенном браке. Днем я работала в процедурном кабинете. Надевала свой выглаженный бледно-голубой медицинский костюм, аккуратно прятала громоздкий пластиковый ортез под широкой штаниной и методично колола чужие вены. Работа успокаивала, возвращала чувство контроля над реальностью.
Олеся, наш вечно суетливый участковый терапевт, регулярно залетала ко мне в тесную подсобку во время перерывов, принося на хвосте свежие поселковые сплетни.
- Анфиса, ты представляешь, - шептала она, активно жестикулируя над чашкой остывшего чая. - Говорят, твой-то Валька допрыгался! Круглый его из ателье выставил. С позором выгнал, прикинь! Сказал, что у мастера руки трясутся и дорогущие заказы он запарывает. А эта его мымра городская вообще его ни во что не ставит, пилит каждый день. Как ты только держишься? Лицо вон какое спокойное, каменное прямо. Я бы уже все окна им побила от злости!
Я слушала ее трескотню, методично протирая спиртом металлическую поверхность манипуляционного столика, и понимала удивительную вещь. Слова Олеси долетали до меня как сквозь толстое стекло аквариума. Мне было совершенно не интересно. Новость о том, что бывший муж потерпел крах в своей новой пластиковой реальности, не вызывала во мне ни злорадства, ни желания пойти его спасать, ни сочувствия. Это была история про чужого, постороннего человека. Мои мысли были заняты другим: как правильно распределить вес на стопу при ходьбе и когда, наконец, сойдет этот проклятый отек.
- Пей чай, Олеся. И не собирай сплетни, у тебя самой от нервов давление скачет, - ровно отвечала я, отправляя использованную салфетку в желтый контейнер для отходов.
А вечера в моей идеально чистой квартире превратились в тренировочный лагерь. Воздух пропитался густым, резким медицинским запахом камфоры, ментола и гепариновой мази. Я садилась на жесткий ковер в гостиной, снимала ортез и смотрела на свою лодыжку. Гематома медленно, неохотно меняла цвета: из пугающе черно-багровой она стала лиловой, затем приобрела грязновато-желтый оттенок, и наконец, начала бледнеть, сливаясь со здоровой кожей.
Я накидывала на ступню плотную резиновую ленту-эспандер и начинала тянуть. На себя. От себя. Влево. Вправо. Каждое движение отзывалось тупым, тянущим сопротивлением травмированных волокон. На лбу выступала мелкая, холодная испарина. Мышцы голени горели ровным огнем. Я до скрипа стискивала зубы и считала повторения. Десять, двадцать, тридцать. Я закачивала сустав, восстанавливая кровообращение, силой заставляя рваные ткани срастаться быстрее и крепче.
В эти одинокие, изматывающие часы я чувствовала себя абсолютно живой. Боль в ноге была честной, понятной, физиологической - в отличие от той вязкой, удушливой фантомной боли от предательства, которая мучила меня в первую неделю развода. Мое тело чинило само себя.
Так пролетел двадцать один день. Три недели тишины, работы и запаха лечебных мазей. Калька с крестиком у заимки Рыжий Камень надежно лежала в металлической шкатулке старухи Бороздовой, ожидая своего часа. Рябиновая палка сначала перекочевала в угол коридора, а потом и вовсе на балкон.
Наступил вечер пятницы.
За окном уже сгустились плотные уральские сумерки, мелкий осенний дождь монотонно барабанил по жестяному карнизу, создавая привычный, уютный фоновый шум. Я сидела в прихожей на низком пуфике. Моя правая лодыжка была абсолютно чистой. Отек сошел полностью, кожа приобрела нормальный цвет, только в районе сустава едва заметно проглядывала бледно-желтая тень - последнее бледное напоминание о ночном падении в лесной овраг.
Я взяла с полки плотные, высокие термоноски. Медленно натянула их на ноги. Затем достала из коробки свои новые, тяжелые треккинговые ботинки.
Левая нога вошла легко. Правая потребовала небольшой осторожности, но как только пятка встала на свое место, я почувствовала абсолютный комфорт. Я потянула за прочные кевларовые шнурки, продевая их через металлические крючки берцев. Затянула туго, до легкого сопротивления кровотоку. Затем завязала двойной, надежный узел.
Я встала с пуфика. Массивная обувь добавила мне пару сантиметров роста и почти килограмм веса на каждую ногу. Я сделала первый шаг по своему идеальному дубовому паркету. Резиновая подошва Vibram издала тихий, плотный скрип. Сустав был зафиксирован намертво. Я перенесла весь свой вес на правую ногу, затем слегка покачалась с пятки на носок. Никакой боли. Никакого предательского подворачивания, мышцы держали каркас. Я стояла на полу так же монолитно, как бетонная свая.
