- Терпимо, - она сделала небольшой глоток, осторожно удерживая металлическую емкость кончиками пальцев. - Завтра придется менять повязки, старые уже превратились в грязную наждачку. Но до машины дотяну без проблем.

Ее голос звучал ровно, с легкой хрипотцой от морозного воздуха. Она не просила гарантий или словесных утешений. Она констатировала факты своего организма.

Анфиса отложила недоеденную галету, завернулась в свою функциональную штормовку поверх флисовой кофты и легла на расстеленный спальник, отвернувшись к огню. Дыхание ее быстро выровнялось. Тело, выжатое досуха за последние двое суток перехода по пересеченной местности, требовало немедленного восстановления.

Я не ложился. Сон не шел.

Слух, натренированный долгими ночами в лесу, уловил изменения в фоновом шуме непогоды. Сухой, жесткий стук ледяной крошки по тесовой крыше сменился тяжелыми, влажными, хлестящими ударами. Снежный шквал переходил в проливной ледяной дождь. Температура снаружи начала балансировать около нулевой отметки, создавая самые мерзкие условия для пешего хода.

Я прикрыл глаза, профессионально просчитывая наш завтрашний маршрут.

Утром ледяная вода пропитает верхний слой грунта, а затем мороз превратит тропу в стеклянный каток. Спуск по каменной сыпухе с Каменной гряды станет сущим адом. Острые сланцевые пластины, по которым мы с таким трудом карабкались вверх, теперь будут скользить под ногами, как намыленный кафель. Нам придется спускаться боком, страхуя каждый шаг, буквально вгрызаясь протекторами ботинок в породу. Вес тридцатилитрового рюкзака с документами за спиной Анфисы будет неумолимо тянуть ее вниз.

Я достал из ножен на поясе свой верный охотничий нож. Широкое лезвие из углеродистой стали тускло блеснуло в отсветах углей. Следом из кармана появился небольшой, затертый точильный брусок.

Ритмичный, металлический шелест стали о камень заполнил пространство избы. Вжик-вжик. Строгое, монотонное движение кисти, требующее точного угла наклона. Я точил нож не для защиты от хищников. Хорошо правленный клинок завтра понадобится нам для того, чтобы вырубать ступени в обледенелых корнях деревьев и резать страховочный нейлоновый паракорд на сложных участках спуска.

Вжик-вжик. Звук успокаивал, настраивая на рабочий лад.

Я бросил короткий взгляд на спящую женщину. В неровном свете печи ее профиль казался расслабленным, ушла та жесткая, оборонительная складка меж бровей, с которой она ходила по поселку последние недели. Я провел большим пальцем по острию ножа, проверяя заточку. Металл цеплял загрубевшую кожу агрессивно, идеально ровно.

- Не спишь, - тихо произнесла Анфиса, не открывая глаз. Ее чуткий медицинский сон улавливал любые изменения ритма вокруг.

- Слушаю дождь, - ответил я, убирая брусок обратно в глубокий карман штанов. - Размывает нашу сыпуху. Спуск будет тяжелым, готовься.

Она медленно открыла глаза, повернула голову на зимнем спальнике и посмотрела на меня. В ее взгляде не было страха перед завтрашним днем. Только спокойное, деловое понимание поставленной задачи.

- Сколько у нас времени до рассвета? - спросила она, поправляя высокий воротник штормовки, защищающий шею от сквозняков.

- Часа четыре. Выступать будем по темноте, пока глина окончательно не превратилась в непроходимую кашу, - я убрал нож обратно в ножны и с сухим щелчком застегнул кожаный ремешок фиксатора. - Спи. Завтра нам понадобятся все резервы организма, Спицына.

- Спокойной ночи, Донцов.

Она снова закрыла глаза, погружаясь в спасительное забытье. Я поднялся, стараясь не скрипеть половицами, и подкинул в раскаленное нутро печи еще пару толстых лиственничных поленьев. Пламя с гудением охватило свежую древесину, отбрасывая длинные, ломаные тени на почерневшие бревенчатые стены заимки. Впереди нас ждал самый опасный и непредсказуемый участок пути, но внутри меня впервые за многие годы царила железобетонная, твердая уверенность. Я выведу ее из этой тайги живой и невредимой. Иначе и быть не может.

Глава 28: Гнев тайги

- Держись правее, если потащит вниз на сыпухе. Падай на бок. Лицо береги. И рюкзак, - голос инспектора прозвучал глухо из-за натянутого до самого носа толстого шерстяного баффа.

Слава жестко дернул нейлоновую стропу на моей груди, проверяя крепление штурмового мешка. Там, на самом дне, в герметичных пластиковых пакетах с закручивающимися клапанами, лежал столетний труд купеческого мастера. Мои руки в пропитанных марлевых панцирях сиротливо висели вдоль туловища. На морозе фаланги потеряли гибкость, превратившись в непослушные, деревянные придатки. Я не могла даже застегнуть тугую молнию собственной штормовки до подбородка, поэтому Слава сделал это сам. Его обожженные, перебинтованные пальцы двигались неловко, он тихо шипел сквозь зубы от боли, но молнию затянул до самого конца, отсекая шею от сквозняков.

Мы стояли в стылом тамбуре заимки. За толстыми бревнами из мореной лиственницы ревела уральская непогода. Снежный шквал, начавшийся вчера вечером и заперший нас в избушке, к раннему утру сменился ледяным дождем при пограничной минусовой температуре. Дикого волкособа под крыльцом не было видно - инстинкт выживания заставил зверя уйти глубже в сухую нору под фундаментом еще ночью.

Инспектор навалился плечом на кованую ручку, толкая тяжелое дверное полотно. Механизм со стоном поддался, и в нас мгновенно ударил плотный поток колючей мокрой крошки. Оставив позади благородный запах старого дерева и вековой пыли, мы шагнули прямо в бушующий ледяной ад.

Путь назад не обещал быть легким, но реальность превзошла самые мрачные медицинские прогнозы моего мозга. Чтобы вернуться к лесовозной колее, где ждал УАЗ, нам предстояло для начала выбраться из лощины и снова перевалить через Каменную гряду. Вчера это был сухой, хоть и осыпающийся сланец. Сегодня каменный горб покрылся тонкой, невидимой глазу стеклянной глазурью. Ледяной панцирь сковал склон, сделав любой неосторожный шаг фатальным.

Я дышала носом, чувствуя, как морозный воздух обжигает гортань. Мой заживший правый голеностоп, намертво затянутый кевларовыми шнурками треккингового ботинка, держал сустав надежно, как в бетонной опалубке. Но на крутом подъеме вся ударная нагрузка приходилась на бедра и икры. Из-за изрезанных ладоней я не могла использовать руки для страховки. Каждое прикосновение к заледенелому камню отдавалось жгучими пульсациями сквозь бинты, заставляя невольно морщиться.

Слава шел на полметра впереди. Он не спрашивал тревожно, как я себя чувствую, не тратил драгоценное дыхание на пустые слова подбадривания. Он работал. В его правой руке тускло поблескивал широкий охотничий нож, который он тщательно правил прошлым вечером у печи. На самых скользких сбросах инспектор с силой бил тяжелым металлическим навершием рукояти по намерзшему льду, скалывая корку, а затем самим лезвием вырубал в спрессованном мерзлом грунте подобие ступеней.

- Сюда ставь правую, - бросал он коротко сквозь завывание ветра, перекрывая шум стихии.

Я ставила ногу с агрессивным протектором в вырубленную ямку, переносила вес, осторожно балансируя корпусом. Вниз смотреть не имело смысла - там крутилась серая, снежная мгла, проглотившая дно лощины. Квадрицепсы горели изматывающим огнем. Тридцать литров за спиной неумолимо тянули вниз, ломая привычный центр тяжести. Но в голове стояла звенящая, хирургическая ясность. Никаких мыслей о Валентине, о его жалких истериках на моей кухне или пустых глазах молодой Инги, увязшей в болоте. Только следующий камень. Следующий уступ. Следующий вдох.

Мы преодолели подъем, перевалили через плоский, выдутый ветрами гребень и начали затяжной спуск. Если идти вверх было тяжело физически, то спускаться по ледяной корке оказалось невыносимо психологически. Приходилось ставить стопу боком, буквально вгрызаясь краем подошвы в породу, чтобы не уехать вниз, как на санках. Слава натянул кусок нейлонового паракорда на самом опасном отрезке, и я скользила вдоль него, прижимаясь плечом к скале, стирая мембранную ткань куртки о жесткий сланец.