Пока он методично, с нужным, жестким натяжением бинтовал мою лодыжку, я потянулась к своей холщовой сумке-шопперу, валявшейся рядом в папоротнике. Грязными, дрожащими пальцами я расстегнула молнию. Нащупала гладкий бок металлического термоса. Рядом лежал плотный пластиковый зип-пакет с экстренной аптечкой, парой шприцев и ампулами, который я сунула на дно перед самым выходом исключительно по старой врачебной привычке. Затем проверила внутренний карман - старая калька с нарисованным крестиком у заимки была на месте, сухая и невредимая. Я подняла разрезанный, измазанный в глине правый ботинок и сунула его в сумку, отгородив от термоса полиэтиленовым пакетом. Не хватало еще оставлять за собой мусор в лесу.

- Готово, - Слава надежно закрепил край бинта металлической скобкой. Убрал остатки аптечки в рюкзак и поднялся во весь свой немалый рост. - Мой УАЗ километрах в двух отсюда, на старой просеке. Нести я вас на руках не смогу при всем желании, у самого спина сорвана десять лет назад. Пойдем на трех ногах.

Он наклонился, взял меня за левое предплечье и одним мощным, неотвратимым рывком поставил на ноги. Мир перед глазами опасно качнулся и поплыл. Правая нога, даже туго зафиксированная, взорвалась тупой, горячей болью при малейшем опускании вниз.

- Здоровую руку мне за шею. И держитесь крепко. Не стесняйтесь.

Я послушно закинула левую руку на его широкие плечи. Слава жестко, по-хозяйски обхватил меня за талию, прижимая к своему боку. Мы превратились в неуклюжий, тяжело дышащий механизм.

- Пошли. На левую стопу опираетесь, правую держите на весу, - скомандовал он.

Подъем из оврага превратился в изощренную, бесконечную пытку. Мышцы здоровой левой ноги забились молочной кислотой уже через пять минут. Влажная глина скользила под подошвой. Я задыхалась, фактически повиснув на инспекторе. При каждом неловком рывке мое плечо впечатывалось в его грудь. От его плотной штормовки густо пахло костром, древесной смолой, застарелым потом и горькой хвоей.

Этот запах был невероятно настоящим. Физиологичным. Он так разительно отличался от стерильной чистоты моей квартиры и от холодного, нишевого парфюма Валентина. Мой бывший муж падал в обморок от пятнышка на манжете, он прятался от увядания в дорогой эстетике. А человек, который сейчас молча тащил меня по крутому склону, был самой этой жизнью - грубой, тяжелой, не прощающей ошибок, но дающей твердую опору.

- Дышим ровно, Анфиса. Не загоняем сердце, - глухо произнес Слава над моим ухом, чувствуя, как я начинаю тяжело оседать вниз. - Еще метров триста до старой колеи, там рельеф пойдет ровнее.

Тайга вокруг нас окончательно погрузилась в чернильный, непроницаемый мрак. Только узкий луч фонаря, который Слава держал в свободной руке, выхватывал мощные стволы сосен. Ветер заметно усилился, раскачивая верхушки деревьев с монотонным, глухим гулом. Я до скрипа стиснула зубы, заставляя себя делать следующий прыжок на левой ноге. Сумка с термосом тяжело била меня по бедру.

Мы наконец-то выбрались из зарослей жесткого кустарника на ровную поверхность. Это была та самая старая лесовозная просека, по которой я так уверенно шагала днем. Земля здесь была тверже и надежнее. Я с огромным облегчением выдохнула, решив, что самое страшное уже позади и совсем скоро я окажусь в теплом салоне машины.

Но внезапно лайка, бежавшая в десятке метров впереди нас, остановилась как вкопанная.

Буран не залаял. Собака просто замерла, опустив тяжелую морду к земле. Шерсть на ее загривке встала жестким, агрессивным гребнем. Из собачьей пасти вырвался низкий, клокочущий, угрожающий звук, который перекрыл даже шум ветра.

Слава мгновенно, без предупреждения погасил фонарь.

Нас накрыла абсолютная, слепая темнота. Инспектор железной хваткой вжал меня спиной в шершавую кору огромного кедра, полностью закрыв своим телом. Его тяжелая ладонь легла мне на рот, жестко приказывая молчать. Я замерла, боясь даже сделать вдох. Боль в ноге разом отошла на второй план, вытесненная резким выбросом ледяного адреналина.

Ветер в кронах сменил направление, дунув нам в лица.

Сквозь привычный запах мокрой древесины я вдруг отчетливо, до тошноты ярко почувствовала новый аромат. Он накатил плотной, враждебной волной. Это был резкий, сладковато-металлический запах свежей крови. Он смешивался с едким дымом дешевых сигарет.

Слава медленно, стараясь не шуметь курткой, потянул свободную руку за спину, туда, где на плечевом ремне висел тяжелый охотничий карабин.

Впереди, сквозь монотонный шум тайги, раздался влажный звук рвущегося мяса, тихий звон стекла и грубый, пьяный мужской смех. Кто-то находился на просеке, прямо на нашем пути к спасительной машине. И судя по густому запаху крови, эти люди пришли в закрытый сектор тайги вовсе не за осенними грибами.

Глава 9: Чужая кровь

Венозная кровь пахнет влажным железом. Артериальная почти не имеет запаха, она слишком быстрая, насыщенная кислородом и обжигающе горячая. Но то, чем сейчас густо, плотной удушливой волной потянуло из темноты старой лесовозной просеки, пахло настоящей бойней. Этот первобытный, сладковато-металлический дух смешивался с едким перегаром, кислым дымом дешевых сигарет без фильтра и тяжелым запахом вскрытых внутренностей. В моей стерильной, выверенной до миллиметра прошлой жизни, где самым резким раздражителем был аромат медицинского хлора или пролитого на чистую плиту кофе, таких запахов просто не существовало. Это была изнанка мира. Жестокая, грязная и абсолютно осязаемая.

Я стояла, намертво вжавшись лопатками в шершавую, покрытую жестким колючим лишайником кору гигантского кедра. Слава Донцов буквально распял меня на этом стволе, закрыв своим широким телом. Его плотная куртка пахла древесной смолой и оружейной смазкой. Тяжелая, огрубевшая от физического труда ладонь инспектора жестко зажимала мне рот, приказывая не издавать ни звука. В абсолютной, слепой темноте тайги, где густые кроны перекрывали даже слабый сумеречный свет неба, обострились все остальные чувства. Я физически ощущала, как ровно и мощно колотится его сердце под слоями одежды. Мое собственное билось где-то в районе пересохшего горла.

Правая нога, туго стянутая эластичным бинтом прямо поверх серого шерстяного носка, висела в воздухе. Я балансировала на одной левой стопе. Мышцы голени уже начали мелко, противно подрагивать от колоссального изометрического напряжения. Широкий ремень холщовой сумки, в которой лежал тяжелый термос, аптечка и мой разрезанный пополам итальянский сапожок, безжалостно врезался в плечо, оттягивая его вниз. Но я не смела даже пошевелиться. Мозг, натренированный десятилетиями работы в экстренных ситуациях процедурного кабинета, взял управление телом на себя. Паника в нашем деле убивает быстрее кровопотери. Я заставила себя дышать ровно, втягивая ледяной осенний воздух носом сквозь напряженные пальцы мужчины.

Впереди, сквозь монотонный, равнодушный гул ветра в верхушках деревьев, раздавались звуки, от которых по позвоночнику полз липкий холодок. Влажное, ритмичное чавканье - так тяжелый нож с хрустом вспарывает плоть и скользит по ребрам. Тихий звон стеклянных бутылок. Невнятное, растянутое пьяное мычание двух мужских голосов. Кто-то работал в темноте, торопливо, грубо и грязно.

Слава медленно убрал ладонь с моего лица. Движения его были экономными, текучими. Он не стал театрально передергивать затвор висящего на плече карабина - лишний металлический лязг в лесу равносилен выстрелу себе в ногу. Вместо этого он сделал один широкий, абсолютно бесшумный шаг в сторону, выводя меня с линии потенциальной атаки, и в ту же долю секунды нажал кнопку на корпусе мощного тактического фонаря.

Ослепительно белый, плотный диодный луч разрезал чернильный мрак, как хирургический скальпель.

Свет ударил по глазам, безжалостно выхватив из темноты кусок заросшей просеки. Картина была тошнотворно реалистичной. На примятом, вытоптанном тяжелыми сапогами папоротнике лежала освежеванная туша крупной косули. Вокруг нее, перепачканные в крови по самые локти, сидели на корточках двое мужчин в грязных, раздутых ватниках. Рядом валялись пустые бутылки из-под дешевой водки и скомканный пластиковый пакет.