Мой внутренний диагност вынес безапелляционный вердикт: тяжелое растяжение с частичным разрывом связок. Опора на стопу исключена полностью. Сустав просто не удержит вес тела.

Я откинулась спиной на сырой земляной склон оврага. Осенний лес вокруг меня начал меняться. Воздух, который еще пару часов назад казался бодрящим, теперь стал агрессивно ледяным. Световой день в октябре стремительно шел на убыль. Серые сумерки начали сгущаться между стволами, превращая деревья в плотные, непроницаемые силуэты. Влага от земли пропитала вельвет брюк, добираясь до кожи.

Мои руки дрожали мелкой, противной дрожью. Я подтянула к себе сумку, с трудом расстегнула молнию и достала металлический термос. Открутила крышку. Налила горячий, крепко заваренный чай. Я пила его мелкими глотками, чувствуя, как зуб на зуб не попадает от подступающей гипотермии.

Сидя в грязи, с распухшей ногой, я безжалостно препарировала собственную гордыню. Я хотела доказать Валентину, что моя жизнь полна приключений. Я хотела вытравить из себя образ удобной, скучной домашней жены. И вот результат. Шестидесятилетняя городская дура в модных ботиночках сидит на дне лесного оврага. Аптечка осталась дома в рабочем чемодане. Снаряжения нет. Связи здесь нет - я проверила экран смартфона еще час назад, там сияла лишь пустая шкала сети.

Если я останусь сидеть на этой сырой земле, к утру мое сердце просто остановится от переохлаждения. Холод убьет меня гораздо быстрее, чем жажда или голод. Это была не паника, это была физиология, которую я знала наизусть.

Нужно двигаться. Хотя бы выбраться из этой влажной низины на более сухое возвышение под защиту раскидистой ели.

Я перевернулась на живот. Вонзила ногти в мох и скользкую глину. Здоровая левая нога уперлась в ствол поваленного дерева. Я напрягла мышцы плеч и спины, подтягивая свое тело вверх по склону ложбины. Правая нога безвольно волочилась сзади, каждое неосторожное движение отдавалось в мозгу вспышкой режущей боли. Я ползла, тяжело и сипло дыша, размазывая по лицу грязь пополам с холодным потом.

Я проползла всего пару метров, когда лес вокруг внезапно замер.

Сквозь монотонный шум ветра в верхушках деревьев и мое собственное рваное дыхание пробился звук. Четкий, сухой, пугающе громкий хруст. Так ломается толстая, крепкая ветка под весом чего-то массивного.

Звук раздался сверху, с края оврага, всего в десятке метров от меня.

Я замерла, вжавшись грудью в мокрый мох. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. В лесу такие ветки не ломаются от шагов белки или птицы. Там, в стремительно густеющих сизых сумерках тайги, кто-то был. И этот кто-то двигался прямо в мою сторону.

Глава 8: Человек с ружьем

- Замерла. И руки держи так, чтобы я их видел.

Голос прозвучал из кромешной темноты резко, сухо, как хлесткий щелчок кнута. В ту же секунду прямо мне в лицо ударил ослепительно белый, плотный луч тактического фонаря. Он выхватил из сумерек только кусок влажного мха перед моим носом и ободранную, скользкую кору поваленного дерева. Справа раздалось низкое, вибрирующее рычание. Собака. Крупная, судя по густоте и вибрации звука.

Мое сердце, и без того тяжело колотившееся от боли в подвернутой ноге, совершило кульбит и ухнуло куда-то под ребра. Животный, первобытный страх на долю секунды перекрыл кислород. Я лежала в грязи на дне оврага, чувствуя, как ледяная влага земли пропитывает вельвет брюк, добираясь до самой кожи. Но годы работы в медицине, где паника и суета часто означают смерть пациента, взяли свое. Мозг сработал как идеальный, отлаженный предохранитель. Я не завизжала. Не закрыла лицо руками в истерике. Я просто зажмурилась от слепящего света и медленно, чтобы не провоцировать зверя резкими движениями, приподняла грязные, ободранные ладони над землей.

Воздух вокруг мгновенно изменился. Запах прелой осенней листвы и сырой грибницы перебило тяжелым, густым ароматом ружейной смазки, влажной собачьей шерсти и крепкого табака.

Луч фонаря дернулся и опустился ниже, скользнув по моей испачканной утепленной куртке, по серому свитеру, заляпанному рыжей глиной, и наконец остановился на ногах. Мужчина сделал шаг вперед. Хруст веток под его массивными ботинками прозвучал в тишине тайги оглушительно.

- Буран, свои, - коротко бросил он собаке. Рычание тут же оборвалось.

Свет фонаря сфокусировался на моей правой ступне. На том самом модельном кожаном полусапожке с устойчивым, но абсолютно городским каблуком, который сейчас неестественно вывернулся под углом. Возникла тяжелая, плотная пауза. Я физически ощущала, как человек за фонарем сканирует картину и делает выводы.

- Вячеслав Донцов, старший лесинспектор, - голос мужчины стал еще более глухим и колючим, полным нескрываемого, холодного раздражения. - Вы вообще в своем уме, женщина? За грибами на ночь глядя собрались? В закрытый сектор настила? Да еще в модельной обуви. Если бы Буран след не взял, вы бы до утра тут не дотянули. Температура падает. Сердце бы встало от переохлаждения часам к четырем ночи. Замерзли бы тихо, как птичка.

Его слова били наотмашь, жестоко и снайперски точно. Моя гордыня, взращенная ночной исступленной лепкой пельменей и отчаянным желанием доказать бывшему мужу свою независимость, сейчас корчилась на сыром мху, как раздавленный ботинком червь. Инспектор был абсолютно прав. Я повела себя как непроходимая, самонадеянная городская дура.

Но именно эта мужская грубость сработала лучше любого нашатырного спирта. Она начисто выжгла остатки жалости к себе. В поликлинике врачи часто смягчают диагнозы, сюсюкают с пациентами, здесь же была голая, отрезвляющая правда. Я сглотнула вязкую слюну, прочистила пересохшее горло и заставила себя сесть прямо, тяжело опираясь левой рукой о корень.

- Анфиса Спицына, - мой голос прозвучал сухо, по-деловому, без единой слезливой или виноватой ноты. - Я медик. Тридцать лет стажа в процедурном кабинете. У меня тяжелое растяжение голеностопа, по симптоматике подозреваю частичный разрыв внешних связок. Отек нарастает стремительно. Опора на стопу невозможна физически, сустав не удержит вес. Мне нужна тугая фиксирующая повязка, иначе я не смогу двигаться даже с вашей помощью.

Луч фонаря метнулся обратно к моему лицу. Вячеслав молчал несколько секунд. Видимо, он ожидал истерики, женских слез, путаных оправданий или классического обморока, но никак не сухой клинической сводки от взлохмаченной женщины с растрепавшимся седым пучком на затылке.

- Буран, сидеть, - наконец скомандовал он.

Инспектор с силой воткнул рукоять мощного фонаря прямо в мягкую землю так, чтобы свет рассеивался по дну ложбины, и скинул с одного плеча тяжелый, выцветший брезентовый рюкзак. Он опустился передо мной на одно колено. В тусклом желтоватом свете я разглядела крупное, обветренное до цвета красного кирпича лицо с густой русой бородой и глубокими, въевшимися морщинами у глаз. В его движениях не было никакой суеты.

- Потерпите, Анфиса-медик. Сейчас будет очень больно, - предупредил он, доставая из бокового кармана рюкзака армейскую аптечку.

Он жестко взялся за мою правую ногу. Его ладони были большими, огрубевшими от физического труда, но двигались на удивление уверенно. Попытка расстегнуть молнию на сапожке ожидаемо провалилась - сустав распух до состояния каменной колодки, намертво заклинив натянувшуюся кожу.

- Режу, - констатировал Слава.

В его руке тускло блеснуло широкое лезвие охотничьего ножа. Одним коротким, выверенным движением он вспорол хорошую итальянскую кожу от голенища до самого носка. Дорогая обувь с влажным звуком разошлась, высвобождая зажатую, пульсирующую ногу. Я судорожно втянула ледяной воздух сквозь плотно сжатые зубы, чтобы не застонать. Когда его пальцы легли на сустав для предварительной пальпации, по нервным волокнам до самой макушки ударила слепящая, режущая электрическая дуга. Лоб мгновенно покрылся липкой холодной испариной.

- Терпим. Деформации нет, кость цела, - пробормотал он, разматывая широкий эластичный бинт. - Восьмерку наложу прямо поверх носка, грязь потом в поселке отмывать будете.