Слава наклонился ближе. Его губы коснулись моих.

В этом поцелуе не было юношеского гормонального напора, агрессии или попытки быстро сбросить накопившееся напряжение тяжелого дня. Он был медленным, вдумчивым, глубоко осознанным, словно инспектор пробовал на вкус саму реальность, в которой мы оказались заперты. Я почувствовала солоноватый привкус морозного воздуха, смолы и того самого крепкого, перепревшего в железном термосе чая с чабрецом, который мы молча делили час назад.

Я ответила ему, подавшись корпусом вперед навстречу. Осторожно, контролируя каждый миллиметр, чтобы не потревожить разошедшиеся края ран под повязками, я положила забинтованные кисти на его грудь. Плотная, жесткая ткань куртки зашуршала под слоями марли. Под курткой ровно и невозмутимо билось его сердце. Я оперлась на этот ритм, как на единственную надежную опору в стремительно меняющемся мире. Все мои давние страхи, все комплексы и сомнения в собственной значимости, старательно взращенные годами выверенного брака, просто перестали существовать. Их выморозило суровым уральским холодом, вымыло ледяным дождем и выжгло этим коротким, честным прикосновением.

Слава мягко отстранился, его дыхание сбилось всего на долю секунды. Он перехватил край соскользнувшего зимнего спальника и потянул его выше, укрывая мою шею от гуляющего по кабине сквозняка.

- Держи руки ближе к себе, Спицына, - произнес он тихо, его низкий голос вибрировал в тесном пространстве УАЗа. - Пусть раны греются. Завтра нам понадобятся твои здоровые пальцы. Музейные архивариусы не простят, если мы уроним эти бумаги в грязь на последнем километре пути.

- Не уроним, Донцов, - ответила я, прячая озябшие кисти в тепло его фланелевой рубашки.

Снаружи ветер с новой силой обрушился на металлический кузов, швыряя в заледенелые стекла пригоршни колючего снега. Но внутри машины воцарился монолитный, нерушимый покой. Я закрыла глаза, слушая мерное дыхание инспектора, и ясно понимала, что мне больше никогда не придется быть удобной тенью в чужой жизни.

Глава 31: Ясный день

Хирургический пластырь на тканевой основе держится на коже около тридцати шести часов, если тело не подвергается избыточному нагреву и влажности. Потом клей начинает неизбежно разлагаться под воздействием кожного сала, марля сползает, обнажая рваные края раны. Я знала это по тридцатилетней практике в процедурном кабинете нашей поликлиники, но сейчас, в ледяной кабине застрявшего у ручья УАЗа, эти сухие профессиональные знания казались мне единственной связью с прежним, стерильным миром. Мои ладони, туго замотанные жестким марлевым панцирем, лежали на коленях, засунутые глубоко в просторные рукава теплой фланелевой рубашки Славы. Рубашка была мне велика, пахла хозяйственным мылом, сухой хвоей и здоровым мужским теплом.

Мороз пробирался сквозь щели в рассохшихся дверных уплотнителях машины, вымораживая остатки ночного воздуха. Стекла изнутри покрылись плотной белой коркой инея, наглухо отгородив нас от притихшей тайги. Слава сидел рядом, положив забинтованные руки на тонкий пластиковый обод руля. Его пальцы, обожженные вчера на болоте жестким нейлоновым шнуром, тоже требовали покоя, но инспектор двигался без суеты, сосредоточенно и спокойно.

- Свечи накала прогреем трижды, - негромко произнес он, не поворачивая головы. Его голос прозвучал удивительно мягко в этой заиндевевшей железной коробке.

Он провернул ключ в замке зажигания. На панели приборов тускло загорелась желтая спираль датчика. Мы выждали, пока она погаснет, Слава выключил зажигание и повторил процедуру. В остывшей кабине пахло бензином, старым дерматином сидений и мокрой шерстью Бурана. Пес лежал на металлическом кожухе коробки передач, уложив тяжелую голову мне на носок правого ботинка, и шумно вздыхал во сне. На третий раз Слава довернул ключ до упора.

Стартер отозвался тяжелым, натужным воем. Шестеренки со скрежетом вошли в пазы, коленвал сделал один ленивый оборот, другой, а затем старый дизельный двигатель кашлянул и уверенно заработал. Машина затряслась мелкой, зубодробительной вибрацией. Из воздуховодов на лобовое стекло медленно потянуло запахом несгоревшей солярки и первым, еще слабым теплом.

- Завелся, - Слава отпустил ключ и чуть повернул голову ко мне, прищурив серые глаза. - Топливо не запарафинилось, но аккумулятор на пределе. Еще пара градусов ниже нуля, и мы бы тут куковали до полуденного солнца. Как твоя нога, Спицына? За ночь не застыла?

- Ортез держит жестко, - ответила я, аккуратно шевеля пальцами ног в тяжелом треккинговом ботинке. - Сустав не ноет. Только руки дергает к погоде.

- Сейчас печка разгонит сырость, станет легче. Сиди пока, я проверю брод.

Он открыл водительскую дверь. Примерзшая за ночь резина уплотнителя поддалась с сухим, трещащим звуком. В кабину хлынул поток ледяного, пахнущего чистым снегом воздуха. Буран мгновенно оживился, соскочил с кожуха трансмиссии и выпрыгнул следом за хозяином, глухо зашуршав лапами по замерзшей траве.

Я подождала несколько минут, пока стекло напротив меня не начало оттаивать, покрываясь прозрачными каплями конденсата, и тоже приоткрыла свою дверь. Оперевшись здоровым левым локтем о металлический косяк, я осторожно спустилась на землю. Тяжелая резиновая подошва уверенно врезалась в обледенелую корку глины. Никакого предательского скольжения или боли при наступании не было, только легкая скованность в мышцах бедра после неудобной ночи в кресле.

Тайга вокруг изменилась до неузнаваемости. Вчерашний ледяной ливень со шквалистым ветром ушел на восток, оставив после себя пронзительную, звенящую тишину. Небо над зубчатой кромкой хвойного леса было прозрачным, нежно-голубым, без единого облачка. Каждая ветка векового кедра покрылась тонкой стеклянной глазурью инея, которая вспыхивала миллионами мелких искр под лучами поднимающегося солнца. Лес казался застывшим, законсервированным в этом утреннем безмолвии.

Слава стоял у края размытой колеи. Ручей больше не ревел рыжим, бурлящим потоком. Из-за ночного заморозка приток воды с горных склонов уменьшился, и русло заметно обмелело. Грязная пена осела на прибрежных кустах серой бахромой, обнажив каменистые перекаты брода.

- Сантиметров на сорок ушла вода, - Слава посмотрел на меня из-под козырька мокрой кепки. - Проскочим без проблем. Камни скользкие, но у УАЗа зацеп хороший. Я только рулевое гляну на всякий случай.

Он подошел к переднему бамперу, опустился на колени прямо на замерзшую грязь и профессионально осмотрел подвеску под мостом. В его движениях не было ни грамма суеты или недовольства жизнью - только привычные действия человека, который знает цену исправной технике в тайге.

Мне нестерпимо хотелось смыть с лица остатки вчерашней болотной сырости и липкого страха. Я медленно пошла вдоль берега ручья, выискивая тихое место, где течение было ленивым. Двигаться приходилось осторожно, удерживая перевязанные ладони полусогнутыми на уровне груди.

Возле поваленного ствола березы образовалась небольшая заводь с чистой, прозрачной водой. Я опустилась на левое колено, бережно вытянув травмированную правую ногу в сторону. Руки в грязных бинтах я держала на весу. Склонившись над зеркальной гладью заводи, я соединила локти вместе и предплечьями зачерпнула горсть ледяной влаги, сплеснув ее себе на лицо.

Физический шок от холода был мгновенным. Кожу обожгло до слез, дыхание перехватило. Я повторила процедуру еще раз, смывая запекшуюся пыль с висков, щек и шеи. Ледяные капли стекали по воротнику фланелевой рубашки Славы, возвращая мне предельную, хрустальную ясность мыслей.

Я замерла, глядя на свое отражение в колеблющейся воде. Обветренное лицо со здоровым румянцем, покрасневший нос, седые волосы, давно выбившиеся из строгого пучка. На мне не было дорогой косметики, изящной одежды или архитектурно выверенных линий кроя, которые так ценил Валентин. Но в этих глазах больше не было испуга или растерянности брошенной женщины.