Валентин снял второй застегнутый чемодан с кровати. Они были тяжелыми, но он демонстративно легко подхватил их за ручки, выпрямив спину. Он направился к выходу из спальни. Ему пришлось пройти вплотную ко мне.

Он опустил глаза на паркет. Тонкая подошва его дорогих итальянских туфель замерла в сантиметре от раздавленного эклера. Валентин брезгливо поджал губы и сделал неестественно широкий, аккуратный шаг, чтобы переступить через испачканное место. Он берег свою обувь. Меня он перешагнул так же легко.

Я медленно повернула голову, провожая его взглядом. Он остановился у деревянного комода в коридоре. Достал из кармана пиджака свою связку ключей от нашей квартиры. На ключах висел старый металлический брелок в виде дубового листа, который я подарила ему много лет назад.

Валентин положил ключи на столешницу. Металл звякнул о дерево сухим, окончательным звуком. Он не сказал "прощай". Он просто толкнул входную дверь плечом, вынося чемоданы на лестничную клетку.

Дверь тяжело закрылась. Через несколько секунд до меня донесся глухой щелчок подъездного замка. Он ушел.

Я осталась стоять посреди спальни, в застегнутой уличной куртке и ботинках. Звон в ушах начал постепенно стихать, отступая куда-то вглубь черепа. И вместе с его исчезновением на меня обрушилась квартира. Не стены и потолок, а ее монументальная, звенящая, мертвая тишина. Воздух, пропитанный чужим парфюмом, застыл. Часы на стене тикали с невыносимой громкостью, отсчитывая секунды новой реальности, в которой я, Анфиса Спицына, в свои шестьдесят лет осталась абсолютно одна.

Глава 2: Синдром фантомной боли

Вчера поздно вечером, когда за Валентином тяжело хлопнула входная дверь, я сделала единственное логичное действие. Я пошла в ванную, взяла влажную тряпку и механически, на четвереньках, оттерла с дубового паркета раздавленные эклеры. Я смывала сладкий, липкий масляный крем до тех пор, пока дерево снова не начало скрипеть от чистоты. Я вычищала пол так, словно уничтожала следы преступления. А потом легла в пустую постель и провалилась в тяжелое, черное забытье без сновидений.

Утром тяжелая чугунная крышка звякнула о столешницу. Я методично, половник за половником, переливала вчерашний наваристый борщ из большой кастрюли в пластиковые контейнеры. Густой рубиновый бульон, аккуратно нарезанная капуста, мягкие куски мяса на косточке - все это пахло домашним уютом, который еще сутки назад казался мне незыблемым фундаментом. Продукты не должны пропадать. Один контейнер я плотно закрыла крышкой и убрала в холодильник, второй, поменьше, отставила в сторону - заберу с собой на обед.

Мои руки действовали на автопилоте. Мышечная память, натренированная четвертью века совместной жизни, оказалась гораздо упрямее разума. Я достала из шкафчика старую медную турку. Привычным движением насыпала свежемолотые зерна, добавила щепотку соли, залила холодной водой и поставила на медленный огонь. Пока кофе поднимался густой кремовой шапкой, я достала две чашки. Свою - белую, простую, и его - темно-синюю, из тяжелой керамики, которая так хорошо ложилась в его широкую ладонь мастера.

Я разлила обжигающий напиток поровну. Черная жидкость слегка парила в прохладном утреннем воздухе кухни.

Я села за стол. Сложила руки перед собой и стала смотреть на эту синюю чашку. Секунды складывались в минуты. На поверхности кофе Валентина начала образовываться тонкая, маслянистая пленка остывания. И только в этот момент, глядя на этот крошечный физический процесс, мой мозг наконец-то догнал реальность. В ванной не шумела вода. В прихожей не было его идеального кашемирового пальто. На обувной полке зияла пустота там, где всегда стояли его начищенные ботинки.

Никаких слез не было. Глаза оставались сухими, будто кто-то перекрыл слезные протоки тугим жгутом. Зато в груди, где-то под ребрами, запульсировала тупая, тянущая боль. Так болит ампутированная конечность. Ноги уже нет, а пальцы на ней все еще мерзнут и чешутся. Фантомный синдром. Двадцать пять лет брака отсекли вчера вечером аккуратным хирургическим разрезом, но мое тело все еще по инерции готовило завтрак на двоих.

Я ровно выдохнула. Поднялась со стула, взяла темно-синюю чашку и вылила отличный, ароматный кофе в раковину. Темная струя исчезла в сливном отверстии с тихим бульканьем. Я тщательно вымыла керамику губкой, вытерла насухо кухонным полотенцем и убрала на самую верхнюю, дальнюю полку шкафа, куда редко заглядывала. Больше она мне не понадобится.

Одевалась я машинально. Никаких нарядов или попыток кому-то что-то доказать. Плотный серый свитер крупной вязки, мягкие, не стесняющие движений вельветовые брюки, теплые носки. Осень в нашем поселке Лесные Ключи не прощает легкомыслия. Я стянула седые волосы в тугой, гладкий узел на затылке, закрепив его шпильками так надежно, чтобы ни одна прядь не выбилась наружу.

Улица встретила меня колючим, бодрящим холодом. Я шла пешком, физически ощущая, как работают мышцы бедер и икр. Лесные Ключи просыпались. Этот поселок был соткан из контрастов: новые кирпичные коттеджи с панорамными окнами жались к старым, потемневшим от времени купеческим домам из мореной лиственницы. Из печных труб тянулся горьковатый дым березовых дров, смешиваясь с запахом влажной хвои - вековая тайга подступала прямо к границам улиц. Этот запах всегда возвращал меня в реальность, заземлял, давал точку опоры. Я вдыхала его полными легкими, заставляя морозный кислород вытеснять из головы мысли об идеальных кожаных чемоданах бывшего мужа.

Здание Поликлиники номер один, старой постройки с высокими арочными окнами, ждало меня. Едва переступив порог, я почувствовала, как привычный аромат хлорки, старого линолеума и кварцевых ламп окутывает меня, словно тяжелое, но безопасное одеяло. Это была моя территория. Здесь правила логика, анатомия и четкие протоколы.

В раздевалке я скинула уличную одежду и надела свой рабочий костюм - плотные хлопковые брюки и блузу бледно-голубого цвета. Ткань приятно холодила кожу. Я застегнула все пуговицы до самого горла. Это была моя броня на сегодняшний день.

Рабочая смена обрушилась на меня плотным потоком лиц, рук и диагнозов. Я работала, как хорошо смазанный механизм. Никаких мыслей о пустой квартире, только максимальная концентрация на процессе. В кресло грузно опустился Николай Петрович, тучный пенсионер с тяжелым диабетом. Он виновато кряхтел, закатывая рукав клетчатой фланелевой рубашки.

- Анфиса свет-Андреевна, ты уж прости, - буркнул он, пряча глаза. - Вчера молодые девчонки в стационаре мне обе руки искололи, все вены попрятались. Синяки сплошные. Может, и не выйдет ничего?

- Выйдет, Николай Петрович. Куда они денутся, - мой голос звучал ровно, по-медицински успокаивающе.

Я затянула резиновый жгут выше его локтя. Кожа у него была рыхлая, бледная, покрытая возрастными пигментными пятнами и желтоватыми гематомами от неудачных инъекций. Молодые сестры часто пасуют перед такими руками, ищут глазами синюю полоску. Но вены не всегда нужно видеть. Их нужно чувствовать. Я опустила подушечки пальцев на сгиб его локтя и закрыла глаза на секунду. Внимание переключилось на осязание. Под слоем подкожного жира, сквозь мягкую ткань, я нащупала слабое, упругое сопротивление. Вот она. Глубокая, хитрая вена.

- Кулачком поработайте, - скомандовала я, протирая место спиртовой салфеткой. Резкий запах этилового спирта ударил в нос. Я сняла колпачок с иглы вакуумной системы. Угол сорок пять градусов. Короткое, выверенное движение кисти. Мягкий провал иглы в пустоту сосуда.

Пробирка мгновенно начала заполняться густой, темной венозной кровью. Николай Петрович даже не дернулся.

- Рука у тебя, Анфиса, золотая, - выдохнул он с облегчением, глядя, как я прикладываю ватный тампон. - Как пушинка легла.

Я молча кивнула, ослабляя жгут. Чужое тело поддалось мне. Я починила маленькую поломку в этом сложном дне. Пока мои руки были заняты делом, мир вокруг сохранял свой смысл и свои строгие границы.