Когда мы наконец миновали каменную гряду и спустились в старый хвойный лес, ветер заметно стих, запутавшись в могучих кронах вековых кедров. Звуковой фон изменился: вместо оглушающего воя появился монотонный, тяжелый гул капель, разбивающихся о ветви. Но рельеф подкинул новую, изощренную проблему. Камень под ногами сменился раскисшей уральской глиной.

Непрерывный ночной ливень превратил лесную подстилку из перегнившей хвои и суглинка в вязкое, склизкое месиво. Земля под тяжелыми ботинками чавкала и предательски разъезжалась в стороны.

Усталость накатывала тяжелыми, серыми волнами, словно кто-то методично выкачивал из меня кислород. Мое шестидесятилетнее тело, выжатое ночевкой на деревянном полу и непрерывным адреналиновым напряжением, начало сдавать позиции. Мышцы голени противно, мелко подрагивали при каждом шаге. Вода ручьями стекала по гладкому капюшону мембранной штормовки, пробираясь за шиворот неприятной холодной струйкой. Пальцы ног давно онемели, превратившись в бесчувственные колодки.

Слава по-прежнему держал дистанцию в один шаг, словно затылком чувствуя степень моего истощения. Буран трусил рядом, уныло поджав мокрый пушистый хвост, стараясь наступать точно в глубокие следы хозяина.

Мы спускались по крутому склону неглубокого, густо заросшего колючим кустарником оврага. Я перенесла вес на левую ногу, выискивая взглядом надежную опору среди бурой жижи. Под слоем грязи скрывался толстый, узловатый корень старой сосны. За ночь потоки дождевой воды смыли с него землю, отполировав кору до состояния гладкой кости.

Рельефная резина моего ботинка скользнула по мокрой древесине без малейшего сопротивления, словно по куску мыла. Опора мгновенно ушла из-под ног.

Биомеханика падения сработала рефлекторно, быстрее, чем я успела испугаться. Мое тело резко завалилось назад и вбок. В первую долю секунды мозг отдал инстинктивный, животный приказ - выбросить руки назад, чтобы смягчить неминуемый удар о промерзшую землю. Но тут же включился внутренний медицинский блок: если я со всего маху приложусь изрезанными, воспаленными ладонями о мерзлую глину, швы разойдутся, и болевой шок просто выключит мое сознание. Я судорожно прижала перебинтованные кисти к груди, группируясь и готовясь к жесткому удару позвоночником о корни.

Удара не последовало.

Слава, чьи рефлексы северного спасателя давно стали продолжением его нервной системы, среагировал молниеносно. Он бросил свой карабин - тяжелое огнестрельное оружие со стуком повисло на ремне за его спиной - и сделал резкий, жесткий выпад навстречу моему падению.

Его большие, сильные руки намертво перехватили меня в воздухе. Он вцепился в предплечья моей мокрой куртки, гася инерцию скольжения всем весом своего тела, и мощным рывком притянул меня к себе.

Я уткнулась ледяным носом куда-то в район его плеча. Мир перестал вращаться. Вместо ожидаемой боли от падения меня накрыло внезапным, парализующим покоем. Мое обоняние, до предела обостренное морозом, выхватило из сырости леса густой, сложный аромат. От плотной куртки инспектора пахло мокрым, грубым брезентом, терпкой ружейной смазкой, въевшимся дымом вчерашнего костра, мокрой собачьей шерстью и здоровым мужским потом.

В этом запахе не было ни капли той выверенной, фальшивой эстетики, за которой так отчаянно гнался мой бывший муж. Здесь отсутствовали приторные ноты дорогого нишевого парфюма или свежемолотого кофе из модных городских кофеен. Это был запах первобытной, честной надежности. В эти короткие секунды, стоя посреди бушующей тайги в объятиях чужого, по сути, человека, я чувствовала себя в большей безопасности, чем за все четверть века моего выверенного брака в уютной теплой квартире.

Мое сорванное дыхание выровнялось. Я не стала суетливо отстраняться, пискляво извиняться за свою неловкость или смущенно прятать глаза, изображая слабую барышню.

Слава так же не торопился разжимать руки. Он тяжело дышал, его мокрое, обветренное лицо находилось в нескольких сантиметрах от моего. Серые, с сеткой глубоких морщин глаза внимательно ощупывали мои зрачки, профессионально проверяя, нет ли скрытой черепно-мозговой травмы от резкого рывка.

- Держишься? - тихо спросил он сквозь шум дождя.

- Держусь. Корень подвел, - я кивнула, уверенно опираясь на свои подошвы.

Инспектор медленно отпустил мои плечи, убедившись, что я поймала баланс на скользком грунте. Он не стал читать долгих нотаций о внимательности на маршруте. Просто поправил сползший на бок карабин, перехватил охотничий нож поудобнее и снова шагнул на разбитую тропу. Мы продолжили путь.

Последний километр по залитой ледяной водой старой лесовозной колее мы прошли на чистом автопилоте. Ноги передвигались механически, как тяжелые поршни в изношенном, требующем капитального ремонта двигателе. Дождь методично сек по лицу, превращая окружающий мир в мутное, размытое пятно серого цвета.

Наконец сквозь плотную стену осадков проступили знакомые, угловатые контуры машины. Старый милицейский УАЗ стоял на небольшой опушке ровно там, где мы его оставили сутки назад, сиротливо нахохлившись под струями ледяной воды.

Мы дошли. Грязные по самые уши, покрытые толстой коркой замерзающей глины, продрогшие до нервной дрожи в челюстях, с ноющими ранами на руках - но живые. И главное, мы вынесли из леса то, за чем пришли, не повредив ни единого листа столетней бумаги.

Слава подошел к водительской двери, с усилием дернул тугую металлическую ручку. Ржавые петли коротко, пронзительно скрипнули. Он распахнул передо мной дверцу пассажирского сиденья, открывая доступ в промерзший, пахнущий бензином салон.

Я непослушными плечами скинула штурмовой рюкзак, бережно укладывая его на пыльное дермантиновое кресло, стараясь минимизировать тряску ценного груза внутри. Затем, опираясь здоровым локтем о дверной проем, тяжело закинула гудящие ноги в высокую кабину.

- Грузись, Буран, - крикнул Слава, пропуская промокшую до нитки, уставшую лайку на заднее сиденье.

Инспектор захлопнул мою дверь с оглушительным металлическим лязгом. Этот звук сработал как мощный тумблер. Вой тайги, стук ледяной крошки по веткам и мерзкое чавканье грязи мгновенно отрезало толстым слоем старого советского железа. Я откинулась на холодную спинку кресла, чувствуя, как с моей штормовки на резиновый коврик стекают мутные ручьи воды, и прикрыла уставшие глаза. Слава обошел машину спереди, тяжело забрался на водительское место и вставил потертый ключ в замок зажигания.

Глава 29: Изоляция

- Дороги больше нет, Спицына, - ровно констатировал инспектор, выжимая тугую педаль тормоза.

Желтые, мутные от налипшей грязи лучи фар старого милицейского УАЗа выхватили из темноты преграду, которая поставила крест на нашем возвращении в цивилизацию. Тот самый безымянный лесной ручей, который сутки назад мы спокойно пересекли по выступающим камням, кардинально изменил свой характер. Непрерывный ночной ливень, щедро сдобренный тающим на склонах утренним снегом, превратил его в ревущий, бурлящий поток рыжей воды. Грязная пена с треском ломала сухие ветки кустарника, вымывая из берегов куски торфа и глины. Лесовозная колея просто исчезла под этим напором, уходя куда-то в мутную, непроглядную глубину.

Слава не стал бить кулаком по рулю, чертыхаться или сетовать на злой умысел судьбы. Люди, годами работающие на Севере, воспринимают стихию как данность, а не как личное оскорбление.

Он тяжело оперся локтями о рулевое колесо, чуть поморщившись от боли в сорванной пояснице, и посмотрел на бегущую воду.

- Глубина критическая, - сухо пояснил он, перекрывая гул работающего дизеля. - Если сунемся напролом, вода попадет в воздухозаборник. Получим гидроудар двигателя прямо на середине брода. Мотор сдохнет, а нас просто перевернет течением или заморозит в железной коробке до утра. Будем ночевать здесь. Под утро заморозок скует верховья, вода должна спасть.

Я не спорила. В моей процедурной практике тоже бывали ситуации, когда единственным верным решением было отложить скальпель и просто ждать, пока организм сам справится с кризисом.