Двигатель продолжал монотонно тарахтеть на холостых оборотах. Старая, кондовая советская печка работала на максимальной мощности, с гудением выплевывая в тесный салон волны сухого, обжигающего жара. Воздух густо пах разогретым пластиком, соляркой и мокрой собачьей шерстью. Буран, свернувшись плотным клубком на заднем сиденье рядом с моим ценным рюкзаком, тяжело вздыхал во сне, переваривая усталость прошедшего дня.

Казалось бы, мы находились в тепле, но мое тело начало подавать пугающие сигналы.

Дорогая мембранная штормовка честно отработала свой хлеб, удержав внешние потоки ледяного дождя. Но под ней на мне была надета флисовая кофта, которая насквозь пропиталась едким, горячим потом во время нашего адского спуска по каменной сыпухе. Сейчас, когда мышечная активность упала до нуля, эта влажная ткань начала работать как холодный компресс. Мелкая, противная дрожь зародилась где-то в районе солнечного сплетения и быстро разошлась по всем конечностям. Зубы отбивали едва заметную, но неконтролируемую дробь.

Сидеть в сырой одежде после колоссальной физической перегрузки - верный путь к тяжелому воспалению легких.

Инспектор повернул голову. Его выцветшие, окруженные сеткой глубоких морщин глаза мгновенно просканировали мое состояние. Он ничего не сказал. Просто кряхтя и перенося вес на здоровую часть спины, потянулся рукой за свое водительское кресло.

В недрах УАЗа у него хранился неприкосновенный запас лесовика - плотный, завязанный узлом пластиковый пакет. Слава бросил его мне на колени.

- Переодевайся, пока печка тянет. Я отвернусь, - он уставился в боковое стекло, за которым не было ничего, кроме чернильного мрака и косых струй ледяной крупы.

Мои руки представляли собой самую серьезную проблему. Жесткий марлевый панцирь, наложенный на кордоне поверх глубоких порезов, стал грязным и твердым. Пальцы гнулись с огромным трудом, отзываясь дергающей болью. Я стянула с плеч влажную штормовку, бросив ее на резиновый коврик под ноги. Затем вцепилась онемевшими фалангами в собачку молнии на флисовой кофте. Металл скользил, не поддаваясь. Пришлось закусить губу до привкуса крови, чтобы перетерпеть режущую вспышку в ладони и потянуть вниз. Стянуть сырую, липнущую к телу ткань оказалось настоящим испытанием на выносливость.

Я разорвала пластиковый пакет. Внутри лежала сложенная мужская фланелевая рубашка в крупную, выцветшую клетку и пара толстых шерстяных носков.

Рубашка была явно застиранной, но чистой. Когда я накинула ее на плечи и просунула руки в широкие рукава, кожа мгновенно покрылась мурашками от облегчения. Ткань хранила в себе простой, надежный запах хозяйственного мыла и сухой древесины. Я застегнула пуговицы, укутавшись в эту просторную, чужую одежду, и почувствовала, как агрессивный, пробирающий до костей озноб начинает медленно отступать. Влажные от конденсата ноги в треккинговых ботинках трогать не имело смысла - шнуровка держала сустав, а мембрана обуви сохраняла внутреннее тепло, менять носки сейчас было бы тактической ошибкой.

- Готово, - негромко произнесла я, откидываясь на спинку пассажирского кресла.

Слава повернулся. Он не стал комментировать мой вид в его безразмерной рубашке. Вместо этого он достал из бокового кармана дверцы свой потертый, вмятый с одного бока металлический термос. Инспектор открутил крышку, служащую походной кружкой. Внутри плескались жалкие остатки. Буквально пара глотков.

Он молча протянул крышку мне.

Я взяла ее обеими забинтованными руками. Наши пальцы на долю секунды неловко соприкоснулись, передавая тепло. Я сделала небольшой глоток. Чай давно остыл и перезаварился, превратившись в горький, вяжущий язык настой шиповника и чабреца, но сейчас этот напиток казался вкуснее любого элитного сорта. Я вернула кружку Славе, и он допил остальное одним глотком, не брезгуя. Мы делили этот ресурс поровну, как делят патроны или сухой паек напарники.

Температура за бортом продолжала падать. Разница между раскаленным воздухом в салоне и ледяной улицей стремительно затягивала окна машины плотной, непрозрачной белой пеленой. Стекла запотели наглухо, отсекая нас от враждебной тайги.

Внутри УАЗа образовался уникальный, глухой акустический купол. Звук осадков, барабанящих по тонкой металлической крыше, слился в ровный, гипнотический шум. Пространство сузилось до размеров этой грязной, провонявшей техникой и лесом железной коробки.

Я сидела, подтянув ноги и спрятав озябшие кисти в длинные рукава фланели. Мозг, наконец получивший передышку после суточного марафона, начал переваривать реальность.

Мой взгляд скользнул по приборной панели с ее тускло-зеленой подсветкой, по потертому рулю, по грязному резиновому коврику. И внезапно эта картина наложилась на воспоминания о моей недавней, оставленной в прошлом жизни.

Я вспомнила вылизанную до стерильного блеска квартиру, в которой мы с Валентином прожили четверть века. Вспомнила систему "умного дома" Инги, куда мой бывший муж сбежал за новой молодостью, где фильтры уничтожали любые запахи, а поверхности слепили холодным глянцем. В тех правильных пространствах люди прятались от жизни. Они боялись морщин, боялись запаха борща, боялись показаться несовременными или старыми. Они окружали себя фальшивой эстетикой, чтобы не чувствовать внутреннего увядания.

А здесь, на застрявшем посреди тайги старом внедорожнике, с изрезанными руками и в чужой мужской рубашке, я была настоящей. Мое тело болело, но эта боль означала, что я функционирую. Что я способна на поступок. Что я могу перехитрить дикого зверя, вынести из леса столетнее наследие мастера и не сломаться под грузом рюкзака на обледенелой скале.

Глядя на профиль Славы, который спокойно проверял замок на своем карабине, я с легким, почти физическим удивлением поняла одну простую вещь. Я больше не злилась на бывшего мужа. Меня не мучила обида на то, что он променял мои заботливые руки на молодую любовницу. Тоска, которая душила меня в первые дни после его ухода, затянулась плотной рубцовой тканью, точно так же, как зажили связки на моем голеностопе. Изоляция в лесу стала для меня идеальной операционной, вырезавшей гнойник зависимости.

Я была свободна.

- Долго нам так сидеть? - спросила я, нарушая ритмичный стук непогоды по крыше. Мой голос прозвучал спокойно и буднично.

Слава поднял глаза и посмотрел на приборный щиток. Его палец в тактической перчатке с обрезанными пальцами коротко постучал по пластиковому стеклу датчика уровня топлива. Тонкая красная стрелка угрожающе клонилась к нижней отметке.

- Печка жрет солярку. Машина молотит на холостых уже почти час, - его тон был лишен каких-либо эмоций, он озвучивал сухую статистику выживания. - Если мы высушим бак за ночь ради комфорта, то завтра утром не сможем вырваться из этой глины, когда вода спадет. А идти пешком до трассы по такому морозу без нормальной еды - это неоправданный риск для твоих рук и моей спины.

Он тяжело вздохнул, положил ладонь на ключ зажигания и посмотрел мне прямо в глаза.

- Топливо надо беречь, Спицына.

Ключ провернулся в замке влево.

Дизельный двигатель вздрогнул в последний раз, кашлянул и умолк. В ту же секунду прекратился спасительный, монотонный гул советской печки. Наступила тяжелая, плотная тишина, в которой звук бьющих по крыше ледяных капель стал казаться оглушительным. Без постоянного притока горячего воздуха мороз с улицы начал немедленно, агрессивно прощупывать тонкий металл кабины, просачиваясь сквозь щели в дверных уплотнителях. Температура внутри салона стремительно поползла вниз.

Слава крякнул, развернулся всем корпусом, тревожа больную поясницу, и потянулся к заднему сиденью. Буран недовольно заворочался, когда инспектор ухватил край своего большого, свернутого в тугой валик зимнего спального мешка и перетянул его вперед, на колени. Собака, поняв маневр хозяина, протиснулась между передними креслами и улеглась прямо на кожух коробки передач, создавая дополнительный источник живого тепла.