Но самое страшное находилось чуть ниже. Под рулевой колонкой блестели три тугие, железные педали. Сцепление, тормоз, газ.

В груди образовался холодный, звенящий вакуум. Спасти нас обоих из замерзающего осеннего леса теперь мог только один человек. И этот человек прямо сейчас с ужасом осознавал, что давить на тугие педали тормоза и газа ему придется изувеченной, распухшей правой ногой, на которой не было даже ботинка - только шерстяной носок и медицинский бинт.

Глава 11: Чай с дымком

Двадцать лет назад, когда мы с Валентином продали наши старенькие "Жигули", я мысленно перекрестилась и пообещала себе больше никогда в жизни не садиться за руль автомобиля с механической коробкой передач. Мне всегда казалось, что три педали для двух человеческих ног - это анатомическая насмешка. Но сейчас, сидя в промерзшей, пропахшей бензином и старым пластиком кабине милицейского УАЗа, я поняла, что настоящая насмешка выглядит иначе. Настоящая насмешка - это когда тебе нужно вести тяжелую машину по размытой лесовозной колее, а твоя правая нога представляет собой пульсирующий от боли кусок мяса, туго стянутый эластичным бинтом поверх сырого шерстяного носка.

Я вцепилась побелевшими пальцами в тонкий, скользкий руль. Здоровая левая нога легла на педаль сцепления. Она сопротивлялась так, словно под ней была спрятана тугая рессорная пружина. Я выжала ее до упора. Правая рука схватилась за длинный рычаг коробки передач, увенчанный черным набалдашником, и с усилием воткнула первую скорость. Механизм отозвался глухим металлическим лязгом.

Оставалось самое страшное. Правой ногой нужно было нажимать на газ и тормоз. Сгибать голеностоп было физически невозможно - сустав раздуло, и малейшее движение связок отдавало в мозг режущей, слепящей вспышкой. Я сцепила зубы до скрипа, выпрямила правую ногу в колене и надавила на педаль жестким основанием пятки, работая всей конечностью как деревянным протезом.

Мотор натужно, хрипло взревел. Я начала отпускать сцепление. Машина дернулась, как паралитик, двигатель захлебнулся и заглох. В салоне повисла тяжелая тишина, нарушаемая только дробью ледяного дождя по металлической крыше.

- Твою же мать... - глухо, сквозь плотно сжатые челюсти выдохнул Слава с заднего сиденья. Блокада, которую я ему поставила, уже начала действовать, снимая острый мышечный спазм, но каждое содрогание УАЗа все равно болезненно било по его воспаленным нервным корешкам. Пес Буран, забившийся в дальний угол, тихо заскулил.

- Терпи, Донцов. Я работаю в поликлинике, а не в таксопарке, - сухо ответила я, поворачивая ключ зажигания.

Вторая попытка увенчалась успехом. С жутким хрустом шестеренок мы тронулись с места. Я вцепилась в руль так, что заныли плечевые суставы. Тусклые желтые фары выхватывали из темноты кривые стволы деревьев, глубокие лужи и стену косого осеннего дождя. Дворники со скрипом размазывали грязь по лобовому стеклу. Два километра до кордона инспектора показались мне бесконечным, изматывающим марш-броском. Машину кидало на ухабах, руль вырывался из рук, а перенос деревянной, негнущейся правой ноги с газа на тормоз каждый раз отзывался стоном в пересохшем горле. Я дышала глубоко и размеренно, как учили когда-то на курсах экстренной медицины - кислород помогает мозгу не отключиться от болевого шока.

Когда УАЗ наконец выкатился на широкую, расчищенную поляну и уперся бампером в бревенчатую стену крепкой избы, я просто бросила педали и выключила зажигание. Мотор стих. Я уронила голову на руль, чувствуя, как по лбу катятся крупные капли холодного пота.

- Приехали, - сипло констатировала я.

Выгрузка из машины потребовала остатков наших физических сил. Никаких киношных чудес не произошло. Слава не выскочил из салона бодрым шагом. Он был тяжелым, стокилограммовым мужиком с практически парализованной поясницей. Я выбралась под ледяной ливень, открыла заднюю дверь и подставила ему плечо. Он оперся на меня, тяжело и хрипло дыша. Его вес впечатал меня лопатками в грязный борт УАЗа. Мы двинулись к крыльцу, превратившись в неуклюжий, трехногий механизм. Мой мокрый от дождя и пота серый свитер моментально пропитался запахом его брезентовой штормовки, ружейной смазки и мокрой собачьей шерсти выскочившего следом Бурана.

В сенях было темно и пахло сушеными травами. Я нащупала тяжелую щеколду, толкнула входную дверь, и мы ввалились в дом.

Изба встретила нас стылым, выстуженным воздухом. Слава тяжело осел на жесткий деревянный топчан, застеленный сукном. Он откинулся спиной на бревенчатую стену, прикрыл глаза и замер. Он даже не мог наклониться, чтобы расшнуровать свои промокшие массивные берцы.

Я не стала суетиться или причитать. Мозг снова переключился в режим процедурной сестры. Пациент стабилен, теперь нужно обеспечить жизнедеятельность. Я прихрамывая дошла до грубо сколоченного стола, нащупала коробок спичек и старую керосиновую лампу. Чиркнула серной головкой. Тусклый, теплый свет выхватил из мрака бревенчатые стены, массивную кирпичную печь-буржуйку в углу, полки с припасами и умывальник.

Рядом с печью лежала аккуратная поленница сухих березовых дров и береста для растопки. Я опустилась на левое колено, не сгибая правую ногу, и начала методично закладывать дрова в топку. Зажечь огонь получилось с первого раза. Тяга в трубе недовольно загудела, пламя жадно охватило сухую кору. По избе поплыл густой, успокаивающий запах древесного дыма и нагревающегося чугуна.

Я поднялась, подошла к вешалке и стянула с себя насквозь промокшую, тяжелую от глины утепленную куртку. Скинула ее на пол у порога. Мои вельветовые брюки облепили ноги ледяным панцирем, но переодеваться было не во что. Я взяла старый, закопченный металлический чайник, налила в него воды из жестяного рукомойника и водрузила на плоскую чугунную конфорку печи.

Только после этого я позволила себе сесть на хромой табурет поближе к огню.

Пришло время оценить собственный ущерб. Я осторожно потянула за край эластичного бинта на правой лодыжке. Ткань успела намертво врезаться в отекшую плоть. Я размотала повязку. Зрелище было клинически однозначным. Сустав раздулся до размеров небольшого грейпфрута. Кожа стала горячей, натянутой до блеска и приобрела пугающий сине-багровый оттенок с желтоватыми краями подступающей гематомы. Классическое растяжение наружных связок второй степени.

Я подтянула к себе грязную сумку-шоппер, в которой лежал мой разрезанный итальянский полусапожок и термос. Достала пластиковый зип-пакет с аптечкой. Выдавила на ладонь щедрую порцию охлаждающей мази с гепарином и густо нанесла на гематому. Затем проглотила две таблетки сильного противовоспалительного анальгетика, запив их остатками остывшего чая из термоса. Я забинтовала ногу заново, на этот раз чуть слабее, чтобы восстановить нормальное кровообращение.

Чайник на печи закипел, недовольно звякая металлической крышкой.

Я нашла на деревянной полке две разнокалиберные эмалированные кружки. Щедро сыпанула в них крупнолистовой заварки из жестяной банки, залила крутым кипятком. Воздух наполнился терпким, домашним ароматом. Я взяла обе кружки за горячие ручки, подошла к топчану и поставила одну на край стола рядом со Славой.

Инспектор открыл глаза. В неровном, оранжевом свете из открытой дверцы печи его лицо больше не казалось восковой маской покойника. Кровь начала приливать к щекам, напряжение в челюстях спало. Он медленно, стараясь не напрягать поясницу, протянул большую, огрубевшую руку и взял кружку. Сделал несколько долгих, жадных глотков.

В избе стояла плотная, тяжелая тишина, сквозь которую пробивался лишь треск горящих поленьев и монотонный шум дождя за маленьким окном.

Слава опустил кружку на колено. Он посмотрел на меня. Взгляд его был тяжелым, цепким и абсолютно ясным. Без снисхождения к моему возрасту, без мужского превосходства или дежурной вежливости.

- А теперь объясняй, Анфиса-медик, - его голос прозвучал низко и ровно. - Какого черта нормальная городская женщина, с бабской сумкой и в модельных ботинках, поперлась на ночь глядя в закрытый сектор тайги? Карту какую-то искала, сокровища?