Желудок, пустой с самого утра, снова свело голодным спазмом. И в эту секунду, усиленная алкоголем, на меня обрушилась ольфакторная галлюцинация.

Мой мозг, уставший от запаха озона и стерильности, внезапно с физиологической яркостью воспроизвел аромат нашей с Анфисой старой прихожей. Я почти наяву почувствовал запах заварного теста и настоящего, густого масляного крема. Те самые четыре эклера из местной кондитерской в Лесных Ключах. Они лежали в порванном бумажном пакете на натертом пчелиным воском паркете. Анфиса принесла их для меня, после тяжелой, двенадцатичасовой смены в поликлинике. А я брезгливо поджал губы и перешагнул через них в своих начищенных туфлях, чтобы не испачкать подошву.

К горлу подкатил тяжелый, удушливый ком. Дыхание перехватило.

Я медленно провел раскрытой ладонью по гладкой, искусственной поверхности столешницы. Холодный композитный камень не отдавал никакого тепла. Он был мертвым.

Больше всего на свете, до ломоты в костях, мне сейчас хотелось почувствовать под подушечками пальцев обычную, шероховатую древесную стружку из моего старого цеха. Хотелось услышать мерное бульканье тяжелой чугунной кастрюли на плите. И тихий, спокойный голос Анфисы. Но путь назад был сожжен. Мой билет в эстетику оказался билетом в один конец, прямо в этот пластиковый, сияющий ад. И я сам, своими руками, оплатил полную стоимость.

Глава 18: Слухи в процедурной

- Кулачком поработайте, Мария Васильевна, - ровно произнесла я, протирая сгиб локтя пациентки стерильной спиртовой салфеткой.

Скрытые вены у пожилых пациентов прячутся под сухой, истонченной пергаментной кожей точно так же, как старые корни таежного кедра прячутся под влажным осенним мхом. Их бесполезно искать глазами. Зрением ты уловишь лишь обманчивые синеватые тени, возрастные пигментные пятна и следы от прошлых, неудачных инъекций. Их нужно не высматривать, а чувствовать подушечками пальцев. Легкое, упругое сопротивление под слоем мягких тканей, едва заметная пульсация жизни - вот твой единственный верный ориентир.

Резкий, отрезвляющий запах этилового спирта привычно ударил в носоглотку, вытесняя сладковатый аромат старых духов, которыми щедро полила себя пенсионерка перед походом в поликлинику. Я сняла пластиковый колпачок с иглы-бабочки. Угол сорок пять градусов. Короткое, выверенное движение кисти. Тонкая сталь мягко провалилась в пустоту сосуда, и вакуумная пробирка с красной крышкой мгновенно начала заполняться густой, темной венозной кровью. Пациентка даже не дернулась.

- Рука у вас, Анфиса Андреевна, золотая. Как комарик укусил, - выдохнула женщина, расслабляя сжатые пальцы.

Я молча кивнула, отсоединяя пробирку и прикладывая ватный тампон к месту прокола. Мое лицо оставалось спокойным, приветливым и абсолютно профессиональным. Но внутри меня, под плотной хлопковой тканью бледно-голубого медицинского костюма, происходили процессы, о которых Мария Васильевна не могла даже догадываться.

Был четверг. Прошло несколько дней с той самой субботы, когда я впервые поднялась по крутому каменному склону вместе со старшим лесинспектором Славой Донцовым. Мое тело до сих пор транслировало мне последствия этого марш-броска. Мышцы бедер и икр отзывались тяжелым, плотным гудением при каждом шаге по старому больничному линолеуму. Но это была правильная, здоровая, честная боль натруженного механизма. Она не имела ничего общего с той старческой ломотой или нервным спазмом, от которых я страдала еще месяц назад. Моя правая лодыжка, надежно зажатая в памяти о жестком треккинговом ботинке, больше не пульсировала. Рубцовая ткань на связках окрепла.

Но самым удивительным было другое. Стоя здесь, в своем кабинете, залитом мертвенно-белым светом гудящих кварцевых ламп, я вдруг кристально ясно осознала: фантомная тоска по Валентину полностью атрофировалась. Отмерла, как некротическая ткань, лишенная кровоснабжения. Мой бывший муж когда-то заявил, что запах поликлиники и моего уюта хоронит его заживо. Сейчас я вдыхала этот больничный воздух, пропахший хлорамином и лекарствами, и чувствовала себя абсолютно на своем месте. Это была моя территория. Моя честная работа. И мне больше не нужно было оправдываться за нее перед стареющим эстетом в узком итальянском пиджаке.

Проводив пациентку и сбросив использованные материалы в специальный желтый контейнер для утилизации отходов, я стянула латексные перчатки. До начала следующего приема оставалось около двадцати минут законного обеденного перерыва.

Я прошла в тесную сестринскую подсобку, где всегда пахло перегретым пластиком старого электрического чайника и влажной шерстью. Достала из холодильника свой пластиковый контейнер. Никаких модных диет, микрозелени или смузи, которыми теперь давился Валентин в умном доме своей молодой любовницы. В моем контейнере лежала рассыпчатая гречневая каша с куском тушеной говядины. Нормальные, плотные калории, необходимые организму для работы и восстановления.

Я только успела поставить обед в микроволновку и нажать кнопку таймера, как дверь подсобки резко распахнулась. В крошечную комнату влетела Олеся, участковый терапевт с соседнего участка.

Она тяжело дышала, ее медицинская шапочка съехала набок, а под глазами слегка размазалась тушь. В нашем поселке Лесные Ключи, зажатом между трассой и вековой тайгой, любая новость распространялась со скоростью лесного пожара, а Олеся всегда была добровольным и самым усердным ретранслятором этого информационного поля.

- Анфиса! Ты сидишь тут, гречку свою греешь, и вообще ничего не знаешь! - выпалила она, плюхаясь на свободный скрипучий стул напротив меня.

- Дыши ровнее, Олеся. Что случилось? Давление у кого-то на участке подскочило? - ровно спросила я, доставая из стола вилку.

- Какое давление! Тут такое делается! - терапевт всплеснула руками, понижая голос до заговорщицкого шепота. - Вчера вечером к нашему центральному круглосуточному магазину подкатил огромный черный внедорожник. С городскими номерами, тонированный в ноль. Из него вылезла фифа. Вся из себя расфуфыренная, в бежевом кашемировом пальто до пят, на каблучищах. Шла по нашей грязи на парковке, как по минному полю, губы брезгливо кривила.

Моя рука с вилкой замерла в воздухе на долю секунды, но я быстро взяла себя в руки и спокойно посмотрела на коллегу.

- И что городской женщине понадобилось в нашем магазине на ночь глядя? Заблудилась?

- Если бы! - фыркнула Олеся, сверкая глазами. - Девчонки с кассы всё видели и слышали. Эта твоя... ну, к которой твой Валька сбежал... Инга ее зовут, да? Так вот, она ни хлеба, ни воды не купила. Она прямо у входа выловила нашего Мишку-Рваного. Знаешь его? Который на краю поселка в гнилой избе живет, вечно пьяный ходит и сети в нерест ставит.

Я медленно кивнула. Мишку-Рваного в Лесных Ключах знали все. Это был опустившийся, неприятный мужик с землистым лицом и нехваткой передних зубов. От него всегда густо несло дешевым перегаром, немытым телом и болотной тиной. Он промышлял мелким браконьерством и собирал клюкву на продажу. Но при всей своей маргинальности, он обладал одним неоспоримым качеством - он знал местные болота и закрытые квадраты тайги лучше, чем собственные пять пальцев.

- Так вот, - продолжала Олеся, наклоняясь ко мне через стол, - эта Инга достала прямо из своей модной сумочки пачку наличных. Толстую такую пачку, пятитысячными купюрами. И сунула Мишке в руки. Сказала громко, не стесняясь: "Доведешь меня до старой заимки Рыжий Камень, получишь еще столько же. Завтра утром выступаем". Мишка эти деньги прямо на капоте ее джипа пересчитывал, у него аж руки тряслись. Анфиса, она же к этой заимке поперлась! К той самой, про которую твой бывший муж все уши нам тут годами прожужжал!

Олеся замолчала, жадно вглядываясь в мое лицо. Она ждала реакции. Ждала, что сейчас моя броня треснет, что я побледнею, уроню вилку, начну причитать или, что еще лучше для местной драматургии, разрыдаюсь от бессилия и обиды на наглую любовницу мужа.