Я видела идеальную подгонку массивных бревен. Мастер рубил углы "в обло", с остатком, подгоняя каждый ствол так плотно, что между ними не пролезло бы и лезвие хирургического скальпеля. Никаких железных скоб или гвоздей, которые ржавеют и разрывают породу изнутри. Только дерево, безупречно вошедшее в дерево. Крыша, крытая потемневшим тесом, сохранила правильный, выверенный десятилетиями уклон. Небольшие окна без стекол смотрели на нас пустыми, но ровными глазницами. Крыльцо на массивных, вытесанных вручную столбах казалось монолитным продолжением самой земли.

В этот момент, глядя на почерневшую лиственницу, я физически ощутила мощь, пот и гениальность безымянного человека, деда злой старухи Бороздовой, который возвел это чудо в глухой чащи. Это был труд истинного творца, не требующего признания на модных светских выставках и не прячущегося за иностранными терминами. Теперь мне стало предельно ясно, почему Валентин годами маниакально бредил этим местом. Он, со своим эстетским профессиональным нюхом, понимал, что внутри этой коробки скрыт Святой Грааль столярного искусства. И именно поэтому я не могла позволить городской девочке Инге превратить это наследие в конвейерную штамповку.

- Крепко срублено. На века ставили, - низким голосом вполголоса произнес Слава, нарушив звенящую тишину лощины. Он поправил ремень карабина на плече. - Пошли, Анфиса. Посмотрим, что дед Бороздовой внутри оставил.

Мы сделали несколько осторожных шагов по пружинящему ковру из сосновых иголок, направляясь к потемневшему крыльцу.

Внезапно лайка Буран, деловито трусивший чуть впереди хозяина, остановился как вкопанный.

Поведение собаки изменилось за долю секунды. Густая серая шерсть на загривке пса встала жестким, колючим гребнем. Буран поджал пушистый хвост, медленно попятился назад, прижимаясь боком к ноге Славы, и издал глухой, вибрирующий, нервный рык. Инстинкт животного уловил скрытую угрозу задолго до того, как наши человеческие рецепторы смогли хоть что-то распознать.

Слава мгновенно считал реакцию своего пса. Инспектор остановился и вскинул правую руку, сжатую в кулак - универсальный тактический жест лесовиков "замри".

Я застыла на месте, даже не успев перенести вес на другую ногу. Лесная тишина, которая минуту назад казалась умиротворяющей и торжественной, внезапно стала плотной, натянутой до предела. Я слышала только стук собственной крови в висках и тяжелое, клокочущее дыхание Бурана.

Из черного, не просматриваемого пространства под массивными ступенями крыльца донесся ответный звук.

Это был низкий, утробный, раскатистый рык. Он не имел ничего общего с обычным собачьим лаем, которым деревенские цепные псы отгоняют чужаков от заборов. Этот звук рождался глубоко в грудной клетке крупного зверя и вибрировал так, что казалось, резонирует сама промерзшая земля под нашими подошвами.

Из густой тени под крыльцом медленно, по-волчьи стелясь по жухлой траве, вышло животное.

В нем не было никакой киношной мистики, светящихся глаз или преувеличенной демонической жути. Это была голая, суровая биология выживания. Перед нами стоял огромный, одичавший волкособ - помесь серого лесного волка и крупной промысловой собаки, чьи предки, возможно, когда-то принадлежали заблудившимся охотникам.

Зверь был пугающе худым, его ребра отчетливо проступали под свалявшейся в грязные ледяные колтуны темно-бурой шерстью. На широкой лобастой морде и рваном левом ухе белели старые, глубокие рубцы от прошлых таежных схваток. Волкособ опустил крупную голову ниже уровня напряженных плеч, плотно прижал уши и оскалил пожелтевшие, сломанные клыки. В его мутных, янтарных глазах не было ни грамма страха, ни желания убежать. Зверь защищал свое логово, свою единственную безопасную территорию от вторжения чужаков. И судя по напряженным мышцам задних лап, он был готов убивать.

Слава отреагировал на рефлексах человека, годами работавшего в экстремальных условиях Севера.

Он сделал быстрый, скользящий шаг в сторону, полностью задвигая меня за свою надежную спину. В его движениях не было суеты. Одним слитным, текучим движением, превозмогая боль в обожженных, перебинтованных ладонях, инспектор скинул с плеча свой тяжелый охотничий карабин и вскинул его на уровень глаз, жестко упирая приклад в плечевую впадину.

В звенящей тишине лощины раздался оглушительно громкий, сухой металлический щелчок.

Слава большим пальцем, обмотанным белой марлей, перевел предохранитель в боевое положение. Его указательный палец лег на изгиб спускового крючка. Я стояла вплотную за его спиной, вдыхая резкий запах оружейной смазки, исходящий от нагретого в руках металла, и смотрела на напряженные мышцы его шеи. Инспектор был спокоен и смертоносен. Он готовился выстрелить зверю прямо в голову, чтобы остановить неминуемый бросок и защитить меня.

Время растянулось в вязкую, прозрачную патоку.

Я смотрела на оскаленную пасть загнанного в угол животного, на ствол оружия, направленный ему между глаз, и мой медицинский мозг работал с лихорадочной скоростью. Если Слава сейчас нажмет на спуск, грохот выстрела разорвет вековую тишину этого места в клочья. Горячая кровь убитого зверя навсегда осквернит эти черные, идеальные бревна. Волкособ не был монстром, он был просто голодным, измученным животным, выполняющим свой природный инстинкт. Начать наше обретение наследия гениального мастера с жестокого, бессмысленного убийства на пороге его дома казалось мне в корне неправильным.

Я должна была это остановить. У меня в рюкзаке, под слоями запасной одежды, лежала моя походная аптечка, а в ней - решение, которое не требовало свинца. Выдохнув сквозь сжатые зубы, я положила свою забинтованную ладонь на плечо инспектора, готовясь нарушить тишину.

Глава 24: Снотворное для стража

- Не стреляй, Слава, - я плотно прижала забинтованную ладонь к его плечу.

Под грубой брезентовой тканью штормовки инспектора перекатывались тугие, напряженные до предела мышцы. Он не стал возмущаться, одергивать плечо или спорить со мной в критический момент. Слава был профессионалом, годами выживавшим в экстремальных условиях Севера. Он просто убрал указательный палец со спускового крючка, осторожно переложив его на защитную металлическую скобу. Карабин при этом не дрогнул ни на миллиметр. Черное, матовое отверстие ствола продолжало смотреть точно между мутных янтарных глаз дикого зверя, готовое в любую долю секунды выплюнуть смертельный кусок свинца.

- Эта псина порвет нас раньше, чем ты успеешь крикнуть или достать свои бинты, - не оборачиваясь, сквозь плотно сжатые зубы процедил инспектор. Его голос звучал ровно, буднично, но в этой будничности вибрировала ледяная готовность убивать при малейшем рывке животного. - У него масса под полтинник. Это не бродячий щенок из подворотни, Анфиса. Это матерый волкособ.

- Выстрел разнесется по всему распадку на пять километров. Грохот перебаламутит всю тайгу, - я говорила очень тихо, направляя звук прямо в ушную раковину инспектора, стараясь не делать никаких резких движений головой. Мое дыхание белым паром оседало на воротнике его куртки. - Дом не стоит начинать с крови на пороге. Зверь не виноват, он просто делает свою работу. Свою единственную честную службу. Дай мне три минуты. Если он прыгнет - стреляй.

Слава коротко, едва заметно кивнул, не сводя прищуренных глаз с оскаленной пасти. Из пасти волкособа вырывались густые клубы пара, оседая сизой изморозью на свалявшейся, грязной шерсти вокруг морды. Животное утробно рычало, и этот звук рождался где-то глубоко в его впалой грудной клетке. Было видно, как тяжело ему дались осенние заморозки - ребра выпирали под бурой шкурой, словно стиральная доска, а на левом ухе белел жуткий, рваный шрам от старой драки с лесным хищником.

Я медленно, контролируя каждый миллиметр своего озябшего тела, подалась назад. Широкие лямки штурмового рюкзака, безжалостно впившиеся в мои ключицы за часы тяжелого утреннего перехода по ледяной корке, неохотно отпустили плечи. Рюкзак с глухим, тяжелым стуком опустился на промерзшую землю, сминая стеклянные от инея стебли папоротника. Я аккуратно опустилась на одно колено. Мороз мгновенно прокусил плотную мембранную ткань треккинговых брюк, добравшись до разогретой ходьбой кожи.