- Я после смены.

- Поэтому пирожки.

Он протянул пакет. Я взяла один пирожок, горячий, пахнущий луком и перцем, и вдруг почувствовала, как внутри поднимается простая, почти смешная радость. Не бурная. Не девичья. Радость женщины, которая отработала смену, прочитала свое имя в газете, вышла на мороз и знает, что впереди не пустая квартира, а дорога.

УАЗ тронулся. Поликлиника осталась позади: желтые окна, облупленное крыльцо, очередь у регистратуры, вся моя старая и новая жизнь в одном здании. На площади дети лепили грязноватого снеговика, продавщица елок ругалась с покупателем, из хлебного ларька тянуло дрожжами. Лесные Ключи жили своим упрямым, немного суровым, смешным бытом.

Мы заехали к музею уже в сумерках. Небольшое здание бывшей купеческой управы светилось теплыми окнами, над входом висел свежий баннер с тем самым названием выставки. Грачев выбежал на крыльцо без шапки, прижимая к груди папку, и немедленно начал говорить о витринах, климат-контроле и том, что областное телевидение хочет взять у меня короткий комментарий.

- Виктор Павлович, - сказала я, выбираясь из УАЗа, - если вы произнесете слово «уникальный» больше трех раз, я начну ставить вам уколы витаминов без очереди.

Слава тихо кашлянул в кулак.

Грачев замер, потом рассмеялся. И вдруг вся торжественность стала нормальной. Мы вошли в зал, где в стеклянной витрине уже лежали первые отреставрированные листы Бороздова. Черные линии чертежей, выведенные рукой умершего мастера, смотрелись на светлой подложке строго и спокойно. Не как добыча. Как возвращение домой.

Я провела пальцами по краю витрины. Стекло было холодное.

- Вот теперь правильно, - сказала я.

Слава стоял рядом, сняв шапку.

- Правильно.

Мы не задержались. Грачев понял, что мне не нужны репетиции славы, и отпустил нас с обещанием прислать программу открытия. Когда мы снова вышли на улицу, снег пошел крупнее, мягче, закрывая следы на крыльце.

- Анфиса, - сказал Слава, выруливая на дорогу к кордону.

- М?

- Ты хорошо выглядишь.

Я посмотрела на него боковым зрением.

- Только не говори «потрясающе». Олеся уже сказала, я едва выжила.

- Хорошо. Тогда скажу точнее. Свободно.

Я замолчала.

За окном начиналась тайга. Темные сосны стояли по обе стороны дороги, снег на ветках светился в низком зимнем солнце. Где-то там, за поворотами, были тропы, заимка, Рыжий Камень, ручьи подо льдом и новые маршруты, которые я еще не знала. А рядом был человек, который не пытался стать смыслом моей жизни. Он просто вел машину туда, где горизонт становился шире.

- Это лучше, - сказала я.

Слава усмехнулся.

- Учусь.

Я откусила пирожок. Обожглась, выругалась почти прилично. Он рассмеялся. УАЗ подпрыгнул на кочке, термос звякнул о карту, впереди открылась белая дорога.

В шестьдесят лет жизнь не заканчивается. Она и не обязана начинаться заново с громкими обещаниями, новой кожей и чужими аплодисментами.

Иногда она просто распахивает дверь, выпускает спертый воздух прошлого и говорит: садись, Анфиса, у нас еще много дороги.