Инга обессиленно, мешком рухнула на ствол поваленной, покрытой седым лишайником березы. Она тяжело дышала ртом, обхватив грязными руками колени в разорванных мусорных пакетах. Ее трясло так, что капли пота слетали с мокрых волос.

Я подошла ближе, остановившись в паре метров от нее, и молча стала поправлять рукав своей штормовки, стараясь не тревожить кровоточащие ладони. Мое лицо оставалось спокойным, дыхание уже начало выравниваться.

Инга подняла голову. В ее воспаленных, покрасневших от слез и болотной воды глазах вспыхнул токсичный огонек уязвленного эго. Ей было невыносимо сидеть в грязи перед женщиной, которую она вычеркнула из жизни как отработанный материал. Гордыня требовала хотя бы словесной компенсации за этот позор.

- Смотришь на меня и радуешься? - выплюнула она сиплым, сорванным голосом, кривя синюшные губы. - Думаешь, ты победила, раз я тут в грязи сижу? Думаешь, я теперь Валю тебе верну? Да забирай. Он всё равно оказался размазней, у него руки трясутся, он даже фасад отшлифовать не может нормально. Забирай своего пенсионера, мне этот балласт больше не нужен.

Она ждала удара. Ждала, что я вспыхну, начну защищать свои прожитые годы, начну кричать о бумерангах судьбы или вцеплюсь ей в волосы. Городская хищница пыталась втянуть меня в привычный ей дешевый базарный скандал, чтобы хоть в чем-то оказаться со мной на равных.

Я посмотрела на нее сверху вниз. Ни один мускул на моем лице не дрогнул.

- Я смотрю на твой цианоз носогубного треугольника, Инга, - ответила я ровным, ледяным тоном, каким обычно зачитывают показания кардиограммы в реанимации. - И на то, что у тебя зрачки на свет уже почти не реагируют. Рефлексы тормозятся. Вставай и иди, пока твои мышцы окончательно не остыли. Если ты сейчас свалишься в обморок, я не дотащу тебя до больницы, а Слава не будет рвать свою больную спину. И тогда ты просто сдохнешь здесь, под этой березой, вместе со своим гонором и своими деньгами.

Ее рот полуоткрылся. Слова застряли где-то в спазмированном горле. Эта сухая, безжалостная медицинская констатация факта пробила ее пластиковую броню гораздо эффективнее любых оскорблений. Инга поняла, что я категорически отказываюсь с ней соревноваться за мужчину или за статус. Для меня она опустилась на уровень обычного, проблемного пациента, чьи личные драмы не имеют никакого значения на фоне падающего артериального давления.

Унижение Инги стало абсолютным. Она тяжело сглотнула, уперлась грязными руками в кору и, шатаясь, заставила себя подняться на ноги. Больше до самого конца пути она не произнесла ни единого слова.

Сумерки начали густеть, окрашивая лес в сизые, неприветливые тона, когда мы наконец вышли к широкой грунтовой дороге, опоясывающей край таежного массива. Ветер здесь гулял свободно, бросая в лицо мелкую, ледяную водяную пыль.

На обочине, выделяясь чужеродным, глянцевым пятном на фоне дикой природы, стоял огромный тонированный внедорожник Инги. Тот самый, на котором она вчера вечером подкатила к поселковому магазину, нанимая Мишку-Рваного.

Девушка, не оглядываясь на нас, на негнущихся ногах подошла к машине. Она дрожащими пальцами достала из кармана рюкзака брелок. Фары коротко мигнули, раздался щелчок разблокированных замков. Инга стянула с ног изодранные в клочья мусорные пакеты, бросив их прямо в придорожную грязь, и тяжело забралась в теплый, пахнущий дорогой кожей салон.

Она не сказала спасибо. Она даже не кивнула на прощание. Электромоторы мгновенно подняли тонированные стекла, наглухо отгораживая ее от пугающего леса и от нас. Тяжелый двигатель внедорожника сыто рыкнул, машина грузно развернулась на размокшей грунтовке и, набирая скорость, скрылась за поворотом, окатив наши ботинки потоком грязной воды из лужи.

Мы со Славой остались стоять на обочине в сгущающейся темноте. Буран сел у ноги хозяина, тихо поскуливая от усталости.

Адреналин, державший меня в напряжении весь этот долгий день, начал стремительно отступать. Тело налилось свинцовой усталостью. Я медленно сняла рюкзак, чувствуя, как ноют продавленные лямками плечи, и привалилась спиной к шершавому стволу мощной сосны. Под грязными бинтами пульсировала тупая, тянущая боль порезанных ладоней. Миссия на сегодня была сорвана. Заимка Рыжий Камень осталась там, за много километров позади нас, нераскрытая и недоступная.

Но, делая глубокий вдох влажного, горького осеннего воздуха, я вдруг почувствовала невероятную, звенящую легкость в грудной клетке. Я только что выиграла свою самую главную войну. Войну за собственное достоинство. Я не вцепилась в волосы сопернице, не стала унижаться перед бывшим мужем, не позволила боли и обиде превратить меня в мстительную истеричку. Я просто сделала свою работу и осталась человеком. И это чувство стоило дороже любых антикварных чертежей.

Слава подошел ко мне. В сгущающихся сумерках его лицо казалось высеченным из камня, но в уголках глаз затаилась теплая, спокойная усталость. Он посмотрел на мои окровавленные руки, затем перевел взгляд на пустую грунтовую дорогу.

С неба начали срываться первые, тяжелые капли ледяного дождя, предвещающего долгую уральскую непогоду.

- Конкурентов больше нет, Спицына, - произнес инспектор своим ровным, низким голосом, указывая подбородком куда-то в глубину темнеющей просеки. - Она сюда больше в жизни не сунется, даже за миллион. Но до моего УАЗа нам еще километра три топать по колее. В поселок сегодня уже не вернемся. Идем на мой кордон. Растопим печь, зашьем твои руки, а завтра на рассвете возьмем заимку в спокойном темпе.

Я оторвалась от сосны, подхватила рюкзак, игнорируя вспышку боли в ладонях, и уверенно шагнула за ним в темноту.

- Веди, Донцов. У меня в аптечке как раз остался отличный хирургический пластырь.

Глава 22: Запах старого дерева

Монотонный, натужный скрип старых резиновых дворников, размазывающих потоки ледяного дождя по лобовому стеклу УАЗа, работал как гипнотический метроном. Трехкилометровый пеший марш по темной, разбитой лесовозной колее остался позади, слившись в памяти в единое, выматывающее грязевое пятно. Мы добрались до оставленной на опушке машины уже в полной темноте и теперь ехали на кордон.

Я сидела на пассажирском сиденье, привалившись виском к дребезжащему боковому окну, и смотрела на свои руки, неподвижно лежащие на коленях. Наспех намотанная еще там, на болоте, марля давно пропиталась сукровицей, серой сланцевой пылью и грязью. Бинты подсохли и превратились в жесткий, стягивающий панцирь, который отзывался тупой, дергающей болью при малейшем шевелении пальцев.

В кабине внедорожника густо пахло мокрой собачьей шерстью - Буран тяжело дышал на заднем сиденье, свернувшись плотным клубком. Этот запах смешивался с едким дизельным выхлопом и сухим жаром от раскаленного пластика старой советской печки, которая изо всех сил пыталась прогнать въевшуюся в наши кости осеннюю сырость.

Мы молчали. На пустые разговоры просто не осталось физических сил. Я скосила глаза на Славу. Инспектор вел машину уверенно, переключая тугие передачи кондовым рычагом, но я видела, как плотно, до белых желваков, сжаты его челюсти. Он сидел неестественно прямо, стараясь ни на миллиметр не опираться на спинку водительского кресла. Тот отчаянный, силовой рывок на торфянике, когда он тащил на паракорде запаниковавшую Ингу из трясины, не прошел даром. Его старые протрузии и грыжи в пояснице снова напомнили о себе глухой, стягивающей болью. Слава не был неуязвимым супергероем из дешевых женских романов. Он был взрослым, измотанным мужчиной, чьи ресурсы сегодня были вычерпаны до самого дна.

Тяжелый металлический бампер УАЗа мягко ткнулся в высокую поленницу возле знакомой бревенчатой избы. Фары выхватили из мрака струи дождя, которые уже начали перемежаться с мелким, колючим снегом. Зима вступала в свои права.

- Приехали, - хрипло, прочистив пересохшее горло, бросил Слава и заглушил мотор.