В этот короткий, обжигающе честный момент фантомная боль от ампутированного двадцатипятилетнего брака, которая всё еще тлела где-то на задворках моего сознания, исчезла окончательно. Выветрилась, как угарный газ через открытую форточку. Я почувствовала себя не брошенной пенсионеркой, не процедурной медсестрой и не удобной бытовой функцией. В свои шестьдесят лет я почувствовала себя живой, желанной и настоящей Женщиной.

Я не отдернула руку. Я не стала смущенно прятать взгляд. Я просто закрыла глаза, позволяя этому горячему, живому теплу проникнуть в самую кровь и раствориться в ней.

Слава мягко отстранился, задержав долгий взгляд на моем лице, и чуть заметно, одними уголками губ улыбнулся в усы. Без суеты, не нарушая возникшей гармонии неловкими движениями или лишними разговорами, он поднялся со скамьи.

- Тебе надо поспать, Анфиса. Завтра будет финиш, - его голос прозвучал низко и хрипловато.

Он развернул на широком деревянном топчане чистый, толстый зимний спальник, молча уступая мне самое теплое место у печи, а сам бросил туристическую пенку прямо на дощатый пол, в дальнем, более прохладном углу избы. Буран тут же свернулся калачиком у его ног, тяжело вздохнув во сне.

Я легла поверх спальника, даже не снимая флисовой кофты. Тело равномерно гудело от перенесенных за день чудовищных нагрузок, но это была правильная, благостная усталость. Слава наклонился и задул керосиновую лампу. Изба погрузилась в мягкий, бархатный полумрак, освещаемый лишь неровными оранжевыми отблесками из поддувала печи.

Шум дождя по крыше работал как мощное природное снотворное, но я не торопилась проваливаться в темноту.

Превозмогая тупую боль в перебинтованных пальцах, я потянулась к своему рюкзаку, стоящему на полу у изголовья. Осторожно, чтобы не шуршать застежками, расстегнула боковой карман и вытащила плотный влагозащитный пакет. Мои пальцы нащупали сквозь пластик хрупкую, столетнюю кальку Зои Бороздовой.

Я лежала на спине, прижимая пакет к груди. Завтра утром, когда этот ледяной дождь закончится, мы преодолеем последние километры тайги. Мы вскроем тайну легендарного мастера, которую мой бывший муж маниакально искал десятилетиями. Но теперь я делала это не ради того, чтобы отомстить Валентину. Не ради того, чтобы утереть нос его алчной, пластиковой любовнице, которая сейчас дрожит от холода и унижения в своем внедорожнике на пути в город.

Я делала это исключительно ради себя. Ради того, чтобы поставить жирную, окончательную точку в своей прошлой, удобной жизни и начать новую. И я была готова к тому, что ждало меня завтра в конце этого маршрута. Я сунула карту обратно в рюкзак, укрылась краем спальника и уснула глубоким, спокойным сном.

Глава 23: Хозяин «Рыжего Камня»

Самое мерзкое в глубоких порезах на ладонях - это то, что ты в одночасье теряешь свою главную, базовую точку опоры. Вчерашние рваные раны от острых краев сланцевой породы, туго стянутые под медицинским бинтом, напоминали о себе при каждой попытке схватиться за ствол дерева, чтобы удержать равновесие. Боль пульсировала горячими, дергающими толчками, отдавая по нервным волокнам куда-то вверх, в предплечья. Мне приходилось идти, балансируя исключительно за счет силы ног и вестибулярного аппарата, держа травмированные кисти полусогнутыми на уровне груди, в точности так, как это делают хирурги перед входом в стерильную операционную.

Ночной ледяной дождь со снегом, который мы переждали в теплой избе на кордоне, к утру субботы превратил тайгу в жестокую полосу препятствий. Температура упала чуть ниже нуля. Земля раскисла, а затем схватилась жесткой коркой. Обнаженные корни вековых кедров покрылись тонкой, коварной наледью, пожухлый осенний папоротник стоял стеклянным от инея и то и дело цеплялся за ткань моих мембранных штанов, оставляя на них мокрые, грязные полосы. Воздух был стылым, тяжелым, он густо пах прелой корой, влажной хвоей и холодной, перекопанной кабанами почвой. Подтаивающие капли срывались с тяжелых еловых лап и метко летели за воротник штормовки, заставляя невольно ежиться.

Слава шел впереди, метрах в семи. Его широкая спина в выцветшей брезентовой куртке ритмично маячила между темными, монументальными стволами деревьев. Он двигался тяжело, чуть скованно - вчерашние перегрузки на торфяном болоте явно не прошли бесследно для его проблемной поясницы. Но при этом он переносил вес с ноги на ногу с математической, выверенной точностью старого ледокола, продавливающего арктические торосы. Инспектор не оборачивался каждые пять минут, не спрашивал тревожно, как я себя чувствую, и не пытался подать мне руку на сложных участках. По звуку моих шагов и хрусту ледяной корки под подошвами он безошибочно контролировал наш общий темп.

И я была безмерно благодарна ему за это отсутствие снисходительной, унизительной опеки. Вчерашний вечер, когда он бережно обрабатывал мои сбитые руки, а затем просто поцеловал запястье, перевел наши отношения в совершенно иную, взрослую плоскость. В этом жесте не было суетливой романтики, попытки быстро затащить в постель или самоутвердиться. Это было спокойное, монолитное признание меня как равного партнера, выдержавшего проверку на прочность. Мы стали одной командой, и теперь нам не нужно было тратить дыхание на пустые, заполняющие тишину разговоры.

Я глубоко втянула носом обжигающе холодный воздух. Легкие работали ровно, без сбоев. Квадрицепсы бедер налились плотным, рабочим свинцом, тридцатилитровый рюкзак привычно давил на ключицы, но это больше не пугало. Мое шестидесятилетнее тело, годами тренированное многочасовыми сменами в поликлинике, окончательно адаптировалось к рельефу. Заживший голеностоп, намертво зажатый кевларовой шнуровкой тяжелого треккингового ботинка, держал сустав надежно, как в бетонной опалубке.

Идя по этому влажному, неприветливому лесу, я поймала себя на удивительном ощущении прозрачной, звенящей пустоты в голове. В моем сознании больше не крутились обиды на бывшего мужа. Память о Валентине, о его идеальных рыжих кожаных чемоданах и истеричном визите на мою кухню окончательно выцвела, превратившись в старую, неинтересную газетную вырезку. Вчерашняя картина с Ингой, барахтающейся в болотной жиже в своем дорогом кашемировом пальто, казалась теперь чем-то нелепым, происходящим в другой, искусственной вселенной. Здесь, среди мокрых камней и серого неба, имели значение только прочность обуви, сухие спички в кармане и твой следующий шаг. Это был честный, первобытный дзен, который вычистил из меня всю городскую шелуху до самого основания.

К полудню характер тайги начал заметно меняться. Густой, мрачный ельник постепенно расступился, уступая место высоким, корабельным соснам. Земля стала тверже, каменистее. Мы вышли в скрытую скалистыми выступами лощину, образующую естественную, закрытую от пронизывающих ветров чашу. Воздух здесь был неподвижным, сухим и каким-то торжественным.

Слава замедлил шаг и остановился, сдвинув на затылок промокшую вязаную шапку. Он молча указал забинтованной рукой вперед.

Я подошла ближе, встала плечом к плечу с инспектором и перевела дыхание.

Прямо перед нами, на небольшом природном возвышении, окруженном плотным кольцом вековых деревьев, стояла заимка «Рыжий Камень».

Это не был сказочный терем из детских книжек, и уж тем более постройка не походила на покосившиеся, гнилые лачуги местных охотников, которые мне доводилось видеть на окраинах нашего поселка. Я простояла на месте несколько минут, забыв о саднящих ладонях, просто вглядываясь в строгие линии этого строения. Двадцать пять лет жизни под одной крышей с талантливым реставратором не прошли даром. Я не умела держать в руках стамеску, но я впитала в себя терминологию, понимание текстур и узлов на уровне мышечной памяти, слушая монологи мужа за вечерним чаем. И сейчас мой взгляд автоматически препарировал архитектуру дома.

Сруб был поставлен из отборной уральской лиственницы. За сто с лишним лет суровых зим, проливных дождей и ветров дерево не сгнило, оно лишь потемнело, приобретя благородный, глубокий цвет воронова крыла. Древесина стала твердой, как оружейная сталь. Заимка тяжело вросла в землю, ее нижние венцы скрылись под слоем мха и хвои, но геометрия здания оставалась безупречной. Дом не перекосило ни на миллиметр.