В этот момент я окончательно поняла: городской дуры, которую нужно было опекать, эвакуировать и спасать из леса, больше не существует. Оправдания кончились. Теперь я находилась на своей личной территории. Я - процедурная медсестра Анфиса Спицына, и прямо сейчас выживание нас обоих в этой замерзающей осенней тайге зависит исключительно от того, насколько твердой окажется моя рука.

Глава 10: Процедурная медсестра

- Лежи. И не смей дергаться, Донцов, - мой голос, внезапно ставший чужим, сухим и абсолютно металлическим, разрезал лесную темноту.

Мои перепачканные глиной ладони жестко впились в плечи инспектора, намертво вдавливая его обратно во влажный мох. В свете валяющегося неподалеку тактического фонаря его лицо выглядело пугающе. Кожа приобрела тот самый восковой, сероватый оттенок, который безошибочно указывает на критическое падение артериального давления на фоне острейшего болевого шока. Крупные капли холодного пота блестели на его лбу и висках. Слава хрипел, инстинктивно пытаясь вырваться, перекатиться на живот и встать - глупая, первобытная мужская реакция на беспомощность.

- Я сказал, лежи! - рявкнула я с той профессиональной, безжалостной властностью, которая заставляет самых буйных пациентов в приемном покое замирать по стойке смирно. - У тебя жесткая компрессия нервных корешков в пояснице. Будешь крутиться - окончательно защемишь спинной мозг. Дыши носом. Глубоко и медленно.

Пес Буран тревожно заскулил, толкаясь холодным носом в мою руку. Я коротко отпихнула собаку локтем. Сейчас было не до сантиментов. Воздух вокруг нас был тяжелым, отвратительным коктейлем из запахов: сырая грибница, тошнотворный дух недавней бойни, кислый пот браконьеров и перегар. Мой мозг, натренированный тридцатью годами работы в процедурном кабинете, мгновенно заблокировал панику, брезгливость и мою собственную пульсирующую боль в правой лодыжке. Ситуация была клинически прозрачной. Человек на земле. Острый корешковый синдром. Необходима срочная транспортировка и медикаментозная блокада.

- Машина... - сипло выдавил Слава сквозь плотно сжатые челюсти. - Метров двадцать прямо по колее.

Двадцать метров. В обычных условиях - секундная пробежка. В нашей ситуации - полноценный марш-бросок через ад. Я понимала, что физически не смогу поднять или понести на себе стокилограммового, обмякшего инспектора. И он это понимал.

- Ползем, Донцов. На локтях, - скомандовала я. - Я буду направлять таз, чтобы спину не перекрутило. Давай!

Это была грязная, изматывающая, сугубо физиологическая работа. Слава впивался пальцами в жесткие корни папоротника, подтягивая свое тело на руках, волоча за собой отказавшие ноги. Я двигалась рядом, фактически на четвереньках. Здоровое левое колено глубоко уходило в сырую землю, а правая нога, в разрезанном ботинке и тугом эластичном бинте, была поджата - каждое случайное касание земли отзывалось в мозгу слепящей вспышкой. Тяжелая холщовая сумка с термосом безжалостно била меня по бедру в такт рывкам. Мой светлый вельвет брюк и серый свитер крупной вязки превратились в грязные, намокшие половые тряпки, пропитанные ледяной жижей. Я тяжело, со свистом задыхалась, упираясь ладонями в плотный брезент его штормовки, задавая вектор движения. Природа вокруг оставалась абсолютно равнодушной к нашим усилиям - тайга просто наблюдала из чернильной темноты, гудя ветром в кронах кедров.

Мы добрались до старого УАЗа, когда мои легкие уже горели огнем. Я дернула тугую, холодную металлическую ручку задней двери. Буран запрыгнул в салон первым, забившись в дальний угол.

Слава из последних сил подтянулся на руках, хватаясь за пластиковую петлю над дверным проемом, и ввалил верхнюю часть туловища на дермантиновое сиденье. Дальше предстояло самое сложное. Я обхватила его тяжелые, обутые в массивные ботинки ноги, стиснула зубы до скрипа в челюстных суставах и, напрягая спину, затолкнула их внутрь.

Я захлопнула дверь и включила тусклый салонный плафон.

Щелчок замка сработал как граница двух миров. Шум леса, гул ветра и враждебная темнота остались снаружи. Внутри пахло бензином, промерзшим пыльным дермантином и мокрой собачьей шерстью. Эта тесная металлическая коробка внезапно показалась самым безопасным местом на планете.

Я стянула с плеча свою грязную сумку. Мои руки дрожали от перенапряжения мышц, но пальцы действовали с абсолютной, мышечной памятью. Я расстегнула молнию и достала плотный пластиковый зип-пакет. В нем лежали ампулы, которые я сунула на дно еще дома, собираясь в лес - просто старая привычка медика всегда иметь при себе экстренный запас.

Надорвав упаковку, я достала влажную спиртовую салфетку.

Резкий, бьющий в носоглотку химический запах этилового спирта мгновенно заполнил тесный салон, вытесняя вонь болота. Это был запах моей территории. Запах контроля. Мои сухие пальцы ловко надломили стеклянные головки двух ампул. Сильный анальгетик и миорелаксант. Я набрала прозрачную жидкость в пятикубовый шприц, перевернула его иглой вверх и выпустила микроскопический пузырек воздуха. Идеально.

- Потерпи, - я навалилась на спинку переднего сиденья, потянувшись к лежащему ничком Славе.

Задрав край его тяжелой куртки и плотный свитер, я обнажила поясницу. Кожа была ледяной и влажной от пота. Я провела подушечками пальцев вдоль позвоночника и тут же нащупала проблему. Справа от позвоночного столба мышца вздулась твердым, каменным валиком. Организм инстинктивно заковывал травмированный участок в мышечный панцирь, сдавливая нервы в тиски.

Я протерла кожу спиртовой салфеткой. Короткое, выверенное под правильным углом движение кисти - игла на три четверти вошла в плотную ткань. Я медленно, чтобы не спровоцировать дополнительный спазм, надавила на поршень, отправляя лекарственный коктейль прямо в эпицентр боли, в эту сведенную судорогой мышцу. Слава шумно, с присвистом втянул воздух сквозь зубы, но не дернулся.

Я извлекла иглу, прижала к месту прокола ватный тампон и вернула одежду на место. Аккуратно закрыв иглу пластиковым колпачком, я убрала использованный шприц обратно в зип-пакет. Никакого мусора. Протокол выполнен.

Теперь оставалось только ждать. Фармакология не работает по щелчку пальцев, как показывают в кино. Препарату нужно время, чтобы всосаться в кровоток и заблокировать нервные рецепторы.

Прошло не меньше десяти минут тяжелой, плотной тишины, нарушаемой лишь барабанящими по крыше редкими каплями начинающегося ледяного дождя. Я сидела на переднем пассажирском кресле, привалившись виском к холодному боковому стеклу, и механически потирала пульсирующую правую лодыжку.

Наконец сзади раздался глубокий, ровный выдох. Сиплое, загнанное дыхание инспектора выровнялось. Каменный спазм начал отступать.

Слава медленно, осторожно повернул голову на дермантиновом сиденье. В тусклом желтом свете салонного плафона он посмотрел на меня. В его взгляде не было снисхождения к возрасту или жалости. Он смотрел на растрепанную, шестидесятилетнюю женщину с испачканным глиной лицом, в грязном, намокшем свитере. И в его сузившихся глазах читалось глубокое, безоговорочное мужское признание. Он понял, что я не просто не поддалась панике - я вытащила его с того света.

Я молча кивнула ему в ответ, подтверждая, что кризис миновал. Вытерла перепачканные землей ладони влажной салфеткой.

А затем мой взгляд медленно скользнул с лица инспектора вперед. На водительское место. В замке зажигания тускло поблескивала связка ключей - Слава бросил машину на своей территории и не стал их забирать.

Но в УАЗе было темно, холодно и пахло бензином. Сотовой связи здесь, в закрытом секторе тайги, не существовало в принципе. Слава со своей спиной не сможет даже нажать на педаль сцепления, не говоря уже о том, чтобы крутить тяжелый руль на лесовозной колее.

Я смотрела на голый металлический пол машины. Из него торчали три длинных, увенчанных черными пластиковыми набалдашниками рычага. Жесткая, кондовая механическая коробка передач и раздатка. Механизм, к которому я не прикасалась больше двадцати лет, с тех самых пор, как мы с Валентином продали наши старые "Жигули".