Лайка Буран, до этого момента сдерживаемая невидимой командой хозяина, разразилась оглушительным, яростным, клокочущим лаем, рванув вперед на натянутом поводке.

- Лесоохрана, - голос Славы прозвучал без единой капли киношного пафоса или надрыва. Сухо, тяжело, как глухой удар черенком лопаты о сухую землю. - Ножи бросили. Лицом в мох, руки за голову.

Алкоголь и внезапный ослепляющий свет сотворили с психикой браконьеров злую шутку. Трезвый человек немедленно бросил бы оружие и поднял руки, осознавая, что перед ним закон и вооруженный инспектор. Но первый мужик, с обрюзгшим, багровым от водки лицом, отреагировал с неадекватностью загнанной в угол крысы. Он дико, протяжно заорал, нелепо вскакивая на ноги, и слепо бросился прямо на бьющий в глаза луч света, выставив перед собой длинный, блестящий от животного жира разделочный нож.

Слава не стал стрелять. Дистанция была слишком мала, да и убивать пьяного идиота бывший спасатель явно не собирался. Он просто разжал пальцы, отпуская поводок. Буран метнулся серой смазанной тенью. Собака сработала безупречно - не целясь в горло или лицо, тяжелый пес с ходу вцепился мощными челюстями в толстую ватную штанину нападавшего, мгновенно гася его скорость. Мужик матерно взвыл, споткнулся, тяжело взмахнув свободной рукой, и начал заваливаться на скользком ковре из перегнивших осенних листьев.

Славе не нужны были эффектные приемы рукопашного боя. Он не стал бить кулаком. Инспектор сделал короткий, выверенный шаг навстречу, жестко перехватил чужую руку с ножом у самого запястья, выкручивая сустав на излом, и, используя инерцию падающего стокилограммового тела, с силой впечатал браконьера лицом прямо в грязную жижу. Увесистый фонарь выпал из руки Донцова, покатившись по земле. Яркий диодный луч заметался по стволам деревьев, создавая дикую, стробоскопическую пляску резких, ломаных теней.

Я до хруста в суставах вцепилась побелевшими пальцами в кору кедра. Слава навалился всем своим немалым весом на хрипящего мужика, профессионально заламывая ему руку за спину, чтобы выбить лезвие. Ситуация казалась полностью подконтрольной. Инспектор давил его к земле, работая методично и зло.

Но второй браконьер оказался вне фокуса упавшего фонаря.

Тень метнулась сбоку, со стороны выпотрошенной туши. Пьяный, одуревший от животного страха перед тюрьмой, второй мужик не стал кидаться врукопашную. Он подхватил валявшееся на мху старое, потертое двуствольное ружье. Он не пытался его зарядить или прицелиться в темноте. Вскинув тяжелое оружие над головой, он с размаху, со всей доступной ему одурелой дури, как металлической кувалдой, опустил приклад на спину Славы.

Дерево с глухим стуком ударило по позвоночнику в районе поясницы.

В лесной тишине раздался страшный, влажный, тошнотворный хрящевой щелчок. Слава не закричал. Из его груди просто вырвался сиплый, сдавленный выдох, словно из пробитой автомобильной шины разом выпустили весь кислород.

Старая травма МЧС, те самые грыжи и протрузии межпозвоночных дисков, о которых он вскользь упомянул мне час назад на дне оврага, сработали как мина замедленного действия. Нижнюю часть тела инспектора мгновенно парализовало тяжелейшим, каменным болевым спазмом. Его сильные руки безвольно разжались, выпуская первого браконьера. Слава тяжело, как подпиленное у корня дерево, завалился на бок, прямо в кровавую грязь.

- Ты че наделал, дебил! - истошно, срывающимся фальцетом завопил первый мужик, барахтаясь в мокром папоротнике и пытаясь отбиться ботинком от рычащего Бурана. - Это ж инспектор при исполнении! Нам всем срок теперь, погнали отсюда, мать твою!

Липкий ужас перед неминуемой уголовной статьей за нападение на должностное лицо мгновенно протрезвил обоих. Второй мужик отбросил ружье прямо в лужу, словно раскаленный металл обжег ему ладони. Они ломанулись прочь. Треск ломающихся кустов, тяжелое, сбитое дыхание, хлюпанье глины под резиновыми сапогами - звуки их бегства стремительно отдалялись, растворяясь в чернильной темноте непроходимой чащи. Буран рванул было за ними вдогонку, яростно гавкая, но, услышав тихий, рваный стон хозяина, резко затормозил. Верный пес развернулся и подбежал к Славе, тревожно и виновато тычась мокрым носом в его безвольно лежащую на земле шею.

На поляну снова опустилась монументальная тишина, нарушаемая только завыванием осеннего ветра и прерывистым, сипящим дыханием мужчины.

Я стояла за деревом. Внутри меня образовался абсолютный, ледяной вакуум. Никаких слез. Никакого желания закричать в пустоту, зовя на помощь, которой здесь просто неоткуда было взяться. Тот невидимый, тяжелый рубильник, который автоматически включался каждый раз, когда в нашу поселковую поликлинику привозили тяжелого, экстренного пациента с кровотечением или инфарктом, сработал безотказно. Мозг намертво отсек все лишние эмоции, бытовые страхи и обиды на прошлую жизнь, оставив только сухую, кристальную медицинскую логику.

Человек на земле. Дыхание поверхностное, прерывистое, тахипноэ. Двигательная активность нижних конечностей нарушена. Острый болевой шок. Возможна потеря сознания.

Я оттолкнулась от спасительного кедра. Здоровая левая нога глубоко погрузилась во влажный мох. Я сделала неуклюжий, тяжелый прыжок вперед. Правая лодыжка, подвешенная в воздухе, мгновенно отозвалась тупой, обжигающей вспышкой от малейшего сотрясения, но я просто проигнорировала этот импульс. Боль - это всего лишь информация от нервных окончаний, не более того. Я оперлась испачканной ладонью о ствол ближайшей сосны, перенесла вес, сделала еще один стиснутый, отчаянный прыжок.

Мой серый шерстяной свитер цеплялся за колючие сухие ветки, на вельветовые брюки налипала грязная хвоя. Я уже не была аккуратной городской женщиной, переживающей за пятно на рукаве, или брошенной женой, ищущей лесных приключений от экзистенциальной скуки. Вся эта наносная шелуха слетела с меня еще там, на дне оврага.

Оказавшись в трех метрах от Славы, я поняла, что прыгать больше не смогу. Земля здесь была изрыта тяжелыми сапогами браконьеров, усыпана валяющимся мусором и отвратительно скользила от пролитой животной крови. Я тяжело опустилась на колени прямо в ледяную жижу. Сумка-шоппер глухо стукнулась о торчащие корни. Опираясь на руки, пачкая ладони в липкой глине, ощущая под ногтями сырой мох, я поползла к инспектора, волоча за собой туго забинтованную ступню.

Свет валяющегося на земле фонаря выхватывал его лицо, создавая резкие, неестественные тени. Зрелище было клинически однозначным. Кожа Славы, еще полчаса назад обветренная до здорового цвета красного кирпича, сейчас приобрела тот самый пугающий серовато-восковой оттенок, который безошибочно указывает на критическое падение артериального давления. Крупные капли холодного пота густо усеяли его лоб и виски.

Слава страшно скрипнул зубами. Его мощные руки сжались в кулаки, загребая мокрую, ледяную землю. Он попытался перекатиться на живот, инстинктивно стремясь встать, подчиняясь мужской привычке не сдаваться, но его ноги остались абсолютно неподвижными, словно тяжелые, чужие бревна. Лицо мужчины исказила глубокая судорога невыносимой муки.

Я подползла к нему вплотную. Никаких женских причитаний, охов или жалости. Мои грязные, перепачканные землей пальцы, привыкшие находить на ощупь самые тонкие, ускользающие вены, жестко легли на его правое плечо, намертво вдавливая его обратно во влажный мох.

- Не дергайся, Донцов, - мой голос прозвучал ровно, холодно и властно. Именно так я всегда говорила с пациентами, которые в панике пытались вырвать иглу капельницы из вены. - У тебя жесткая компрессия нервных корешков. Будешь крутиться - защемишь окончательно, и до конца жизни в инвалидном кресле просидишь. Расслабь спину. Дыши носом. Глубоко и очень медленно.

Слава с трудом разлепил веки. В свете диодного луча я увидела, как в его суженных зрачках плещется первобытная, темная боль, смешанная со жгучим мужским бессилием. Он смотрел на меня снизу вверх, тяжело, со свистом втягивая воздух сквозь плотно сжатые челюсти.