Но сначала нужно было обезопасить главное.

Я остановилась у кухонного стола и сбросила с натертого плеча лямку влажной сумки-шоппера. Осторожно, непослушными пальцами с въевшейся под ногти черной землей, расстегнула внутренний карман на молнии. Металлическая шкатулка оставалась надежно спрятанной в бельевом комоде, но ее содержимое было со мной. Я нащупала сложенный лист старой бумаги. Слава богу, плотная ткань сумки выдержала лесной ливень.

Я бережно извлекла хрупкую кальку. Разложила ее на идеально чистой деревянной столешнице. Включила настольную лампу. Теплый, густой желтый свет залил пожелтевший от времени документ, высвечивая нарисованные черной тушью изгибы рек, штриховки лесных массивов и тот самый жирный, безапелляционный крест с убористой подписью "Заимка Рыжий Камень". Бумага была чуть влажной на ощупь от конденсата. Я оставила ее лежать под лампой, чтобы она просохла в тепле квартиры.

Я развернулась, собираясь сделать мучительный шаг в сторону ванной комнаты. Предвкушение горячей воды уже начало расслаблять сведенные судорогой плечи.

И в этот момент в абсолютной, звенящей тишине квартиры раздался звук, от которого кровеносные сосуды мгновенно сузились, а боль в ноге разом отошла на второй план.

Сухой, мягкий щелчок в замке входной двери. Механизм провернулся один раз. Затем второй.

Я замерла посреди кухни, тяжело опираясь обеими руками на рябиновую палку. Я не меняла замки. Прошла всего одна сумасшедшая неделя с того вечера, как Валентин аккуратно собрал свои рыжие кожаные чемоданы и оставил свою связку ключей на комоде. Мы прожили вместе двадцать пять лет в абсолютном, незыблемом доверии. У меня просто не укладывалось в голове, что от человека, с которым ты делил постель и ел за одним столом четверть века, нужно немедленно баррикадироваться железными засовами и вызывать слесаря. Всю эту неделю я работала в поликлинике, оформляла бумаги у нотариуса, выживала в тайге. И, как оказалось, моя беспечность стоила дорого. У Валентина, как у любого практичного мастера, всегда был запасной комплект ключей в его рабочем ателье.

Тяжелая дверь бесцеремонно распахнулась, впуская в прихожую гулкий сквозняк из подъезда. На пороге появился мой бывший муж.

Я смотрела на него из глубины полутемного коридора, и во мне мгновенно включилась та самая процедурная медсестра, привыкшая с порога оценивать клиническое состояние пациента. Передо мной стоял вовсе не карикатурный оборванец, выброшенный на улицу. Валентин был одет в тот самый дорогущий, зауженный итальянский пиджак и черную кашемировую водолазку, которые заставила его купить Инга. Эти вещи кричали о статусе и деньгах. Но лоск дал непоправимую трещину, обнажив внутренний распад личности.

Жесткая формующая ткань пиджака, рассчитанная на юношескую осанку, нелепо топорщилась на его уставших плечах, откровенно стесняя движения. Дорогой кашемир на локтях замялся. Его всегда безупречная седина на висках, которую он укладывал с педантичностью маньяка-эстета, сейчас была сальной и растрепанной. Лицо приобрело тот самый землистый, пугающий оттенок, который бывает у людей, длительное время страдающих от бессонницы и спазмов сосудов. Под глазами залегли глубокие, болезненные тени. Воздух в коридоре мгновенно наполнился тяжелым, удушливым запахом его нишевого парфюма с нотами амбры, но теперь этот аромат смешивался с острым, кислым запахом нервного мужского пота.

Но самое страшное и показательное заключалось в другом. Валентин, патологический чистюля, человек, который мог устроить многочасовой скандал из-за случайной опилки на полировке, даже не посмотрел под ноги. Прямо в уличных, испачканных осенней городской слякотью туфлях он шагнул на мой безупречный паркет, оставляя мокрые следы.

Он захлопнул за собой дверь и наконец поднял взгляд. Мы смотрели друг на друга с расстояния нескольких метров. И я с ледяной, почти хирургической ясностью осознала: он меня не видит. Он смотрел прямо на меня, но его мозг отказывался фиксировать реальную картину.

Он не заметил моего грязного, перепачканного кровью свитера. Не увидел растрепанных седых волос, измазанного землей лица. Не обратил ни малейшего внимания на толстый медицинский бинт на моей ступне и на суковатую лесную трость в моих руках. Эгоизм ослепил его полностью. В его сжавшейся картине мира существовала только его собственная паника.

- Анфиса, - его голос прозвучал неестественно хрипло, срываясь на высоких нотах, он говорил быстро, проглатывая окончания слов. - Я только что от Круглого. Он сказал мне... весь поселок уже гудит. Он сказал, что старая Зоя умерла. И что нотариус передал тебе ее железную шкатулку!

Он сделал еще один шаг вперед, тяжело и загнанно дыша. На его левом виске часто-часто, пугливо забилась синяя венка. Мои пальцы крепче сжали шершавую кору самодельной трости.

- Ты не понимаешь, в каком аду я оказался, - Валентин нервно провел обеими руками по растрепанным волосам, этот жест выдавал его крайнюю степень невроза. - Твоя болтливая Олеся растрепала в парикмахерской, что ты ищешь заимку старика Бороздова. Слухи пошли по поселку, дошли до Инги. Эта... эта женщина оказалась гораздо циничнее и страшнее, чем я думал.

Он произнес имя своей молодой любовницы с таким откровенным, физиологическим отвращением, словно разжевал горькую таблетку.

- Инга поняла, что речь идет об уникальном антиквариате. О столетних чертежах, которые стоят миллионы. Она подняла свои связи в городском архиве, наняла каких-то темных местных мужиков. Ее проводники уже прочесывают тайгу! Она хочет забрать "Рыжий Камень" под свой бренд, выдать это за свою дизайнерскую находку, а меня выкинуть на обочину!

Я стояла, молча глядя на его трясущиеся пальцы. Внутри меня не было ни бабьей истерики, ни злорадства, ни классического желания закатить скандал брошенной жены. После того, как я полночи тащила на себе парализованного инспектора сквозь грязное болото и спасалась от вооруженных ружьем браконьеров, страдания этого лощеного реставратора казались мне микроскопическими. Бесконечно мелкими. Жалкими. Он сам, добровольно, своими собственными ногами шагнул в эту пластиковую ловушку ради иллюзии вечной молодости, а теперь его новая, энергичная женщина просто вытирала об него ноги, попутно крадя дело всей его жизни.

- Анфиса, я умоляю тебя, - Валентин подался вперед, его голос задрожал от неприкрытого отчаяния. - Отдай мне эти бумаги! Отдай карту, пока они все не испортили! Это моя работа, это мой Святой Грааль, ты же знаешь это лучше всех! Я должен найти их первым!

Он сделал еще один неконтролируемый, нервный шаг в сторону кухни, пытаясь приблизиться ко мне. Его бегающий, панический взгляд скользнул по моей фигуре, мазнул по столешнице кухонного гарнитура и внезапно замер.

Его глаза наткнулись на яркое, теплое желтое пятно света от настольной лампы.

В самом центре этого светового круга, на идеально чистой деревянной поверхности стола, лежала развернутая пожелтевшая калька. Чернила, впитавшиеся в бумагу сто лет назад, четко вырисовывали топографию тайги и тот самый крест.

Воздух в коридоре словно выкачали мощным промышленным насосом. Зрачки Валентина мгновенно расширились, почти полностью поглотив радужку. В этот миг в нем окончательно умер лощеный эстет и проснулся одержимый фанатик, увидевший свое божество на расстоянии вытянутой руки.

- Это она... - выдохнул он с благоговейным, болезненным придыханием.

Его лицо исказила гримаса хищной, отчаянной решимости. Забыв обо всем на свете, он сделал резкий, стремительный выпад вперед, прямо к кухонному столу, вытягивая руки к хрупкой, бесценной бумаге.

Мои мышцы, разогретые ночным адреналином тайги и болью, среагировали быстрее мысли. Я перенесла весь свой вес на здоровую левую ногу, а правая рука с хрустом побелевших костяшек намертво стиснула тяжелую рябиновую палку, готовясь защищать свое по праву.

Глава 14: Карта на столе