Мои руки представляли собой жалкое, пугающее зрелище. Жесткий марлевый панцирь, наложенный вчера вечером поверх глубоких порезов от острой сланцевой породы, пропитался грязью и бурой сукровицей. Пальцы на холоде гнулись с колоссальным трудом, словно чужие, деревянные придатки. Боль пульсировала в ладонях горячими, дергающими толчками. Но моя мышечная память, наработанная тридцатью годами в процедурном кабинете, включилась поверх физических страданий. Я непослушными пальцами расстегнула боковой карман рюкзака.

- Дай нож, - прошептала я, не поднимая глаз.

- Возьми с пояса. Я ствол не брошу, - так же тихо ответил Слава, намертво зафиксировав оружие двумя перебинтованными руками.

Мои неловкие пальцы нащупали холодную кожу ножен на его правом бедре. Я осторожно потянула за тяжелую деревянную рукоять, высвобождая широкое лезвие. Вытащила из непромокаемого зип-пакета кусок плотной копченой колбасы, который мы не доели за быстрым завтраком на кордоне, и знакомый блистер с таблетками. Это был мощный фармакологический коктейль из миорелаксантов и транквилизаторов. Тот самый неприкосновенный запас, который я положила в походную аптечку на случай, если спину Славы снова скует парализующим мышечным спазмом от перегрузок.

Я выдавила из шуршащей фольги пять белых кругляшей прямо на плоский, поросший сухим лишайником камень рядом с моим коленом. Надавила тяжелым металлическим навершием ножа. Таблетки с сухим, скрипучим хрустом рассыпались в мелкую, горькую пыль. Затем я сделала несколько глубоких, продольных надрезов в замерзшем жирном мясе колбасы. Превозмогая дергающую, режущую боль в порезанных подушечках пальцев, от которой на глаза наворачивались невольные слезы, я начала методично втирать белый порошок глубоко в мясную мякоть. Я смешивала химию с холодным салом так тщательно, словно готовила лекарство для самого важного пациента в моей жизни. Густой, агрессивный запах чеснока, специй и копченостей ударил в нос, перебивая лесную сырость и болотный дух, принесенный ветром.

Закончив процедуру, я вытерла лезвие о мох, сунула его обратно в ножны инспектора и медленно выпрямилась. Сделала полшага из-за широкой спины Славы. Волкособ отреагировал мгновенно - он припал на передние лапы, напрягшись как стальная пружина, готовая сорваться в смертельный бросок.

Короткий замах снизу. Кусок мяса описал дугу в стылом, прозрачном воздухе и шлепнулся на покрытую инеем траву. Ровно посередине между нашими треккинговыми ботинками и потемневшим крыльцом заимки.

Наступила самая долгая, вязкая и тягучая пауза за весь сегодняшний день.

Зверь перестал рычать. Его пасть захлопнулась. Он осторожно, с шумом потянул черным носом морозный воздух. Территориальная агрессия схлестнулась в его примитивном мозгу с базовым, выжигающим внутренности голодом. Было видно, как у него текут слюни, смешиваясь с замерзшей на морде изморозью. Инстинкт выживания победил страх перед чужаками и оружием. Волкособ сделал два осторожных, крадущихся шага вперед, не сводя с нас мутных янтарных глаз. Обнюхал приманку. И просто проглотил ее целиком, даже не жуя, вместе с белым порошком и прилипшей мерзлой травой.

Он тут же отскочил назад, под защиту спасительной тени навеса крыльца, и снова глухо зарычал.

- Теперь ждем, - я тихо выдохнула, пряча замерзшие, саднящие руки в теплые карманы штормовки. - Минут пятнадцать-двадцать.

Фармакология не работает по щелчку пальцев. В дешевых криминальных сериалах охранные собаки падают замертво через три секунды после проглоченного куска мяса, но реальная физиология требует неумолимого времени. Препарату нужно было раствориться в едком желудочном соке животного, всосаться в стенки кишечника, попасть в кровоток и дойти до центральной нервной системы, прежде чем он начнет блокировать нейронные связи.

Нам предстояло просто стоять на морозе и ждать.

Минуты тянулись как густой, застывающий столярный клей. Резкий ветер шуршал в кронах корабельных сосен, сбрасывая на наши плечи мелкую ледяную крошку и хвою. Пальцы ног в тяжелых ботинках начали постепенно терять чувствительность от долгого стояния на промерзшей земле. Слава не опускал оружие ни на сантиметр, его дыхание оставалось таким же мерным, глубоким и спокойным. Он был готов к тому, что препарат может не сработать или вызвать у зверя парадоксальную агрессию.

Где-то минут через двенадцать животное начало проявлять первые физиологические признаки беспокойства. Волкособ неуклюже переступил с лапы на лапу. Он мотнул тяжелой лобастой головой, словно отгоняя назойливую таежную мошку. Транквилизатор начал блокировать передачу нервных импульсов в мозг. В янтарных глазах животного появилось странное, расфокусированное выражение непонимания происходящего.

Зверь попытался снова зарычать на нас, выталкивая воздух из легких, но звук получился сиплым, жалким и булькающим. Мышечный релаксант взялся за скелетную мускулатуру. Задние лапы животного мелко, противно задрожали, не выдерживая веса собственного тела. Волкособ попытался сделать еще один шаг назад, в спасительную темноту, но его координация уже была разрушена химией. Левая лапа неестественно подвернулась. Огромный пес грузно осел на зад с глухим, тяжелым стуком, от которого хрустнули сухие ветки.

Еще пять долгих минут ушло на борьбу сильного, дикого организма с накатывающим искусственным сном. Собака упрямо держала голову поднятой, моргая все медленнее и медленнее, сопротивляясь до последнего. Наконец, тяжелая морда бессильно опустилась на вытянутые, грязные передние лапы. Волкособ шумно, с долгим присвистом выдохнул, его впалые бока опали, и он завалился на бок. Сон полностью поглотил грозного стража заимки.

Слава не стал сразу закидывать свой карабин за спину или расслабляться. Он медленно, пружинисто подошел к лежащему животному, держа палец у спусковой скобы. Носком тяжелого ботинка инспектор осторожно толкнул зверя в худую спину. Никакой реакции. Грудная клетка волкособа ритмично, ровно и глубоко вздымалась. Сердце билось стабильно.

- Вырубился плотно. Часа на три-четыре у нас есть гарантированное окно, - констатировал инспектор, наконец ставя оружие на предохранитель. Сухой металлический щелчок прозвучал как долгожданный сигнал отбоя тревоги. Он закинул карабин на правое плечо.

Я подошла следом, морщась и чувствуя, как затекшие на ледяном ветру ноги неохотно сгибаются в коленях. Мы стояли у самого подножия крыльца заимки Рыжий Камень.

Массивные ступени, вытесанные топором из цельных стволов лиственницы, едва заметно, глухо скрипнули под солидным весом наших тел. Я поднялась на небольшую площадку перед входной дверью. Вблизи фактура старого дерева поражала еще больше, чем издалека. Неизвестный мастер не оставил на древесине ни единого заусенца, время, ветра и выступившая смола отполировали бревна до состояния темного, благородного янтаря.

Никаких навесных, амбарных или врезных замков здесь не было в принципе. Купец, уходивший в эту глушь от суеты мира, совершенно не боялся случайных воров, потому что сама уральская тайга с ее болотами и каменными сыпухами служила ему лучшим, непреодолимым замком.

Я стянула с рук грязные, промокшие перчатки, которые надевала поверх бинтов, и положила перебинтованную ладонь на массивную кованую металлическую ручку. Металл покрылся ровным слоем темной, зеленоватой патины, но не проржавел насквозь, сохранив первозданную прочность. Я с усилием потянула на себя. Дверь не поддалась ни на миллиметр. За сто с лишним лет лиственничное полотно набухло от влаги, впитало в себя десятки осенних ливней и намертво просело в массивном дверном косяке.

Слава молча встал рядом со мной. Он уперся левым плечом в потемневшую древесину в районе петель, чтобы не нагружать обожженные кисти, а я надавила двумя руками чуть ниже ручки, стараясь распределить вес так, чтобы не тревожить глубокие порезы на ладонях.

- Давай, на выдохе, - скомандовал инспектор.

Мы навалились всем весом. Сначала ничего не происходило, лишь наши подошвы с протектором Vibram бессильно скользили по обледенелым доскам крыльца. А затем, с невероятно громким, протяжным и вибрирующим стоном несмазанных кованых петель, полотно дрогнуло. Дверь неохотно, упираясь каждым волокном, начала открываться внутрь, словно седой старик, не желающий впускать непрошеных гостей из современного мира в свою тихую обитель.