Я медленно закрыла тяжелую кожаную обложку. Звук захлопнувшейся книги прозвучал в стылой тишине заимки глухо, весомо, как стук судейского молотка.

Мой взгляд скользнул по идеально подогнанным венцам сруба, застрял на безупречной столешнице, собранной без единого железного гвоздя. В моей голове, словно в хорошо отлаженном диагностическом аппарате, сложилась четкая, кристально ясная картина. Я мысленно поставила на весы фигуру этого старого мастера, умершего в изгнании ради своего труда, и тех людей, которые остались сейчас там, в теплом, комфортном городе.

С одной стороны была Инга. Молодая, хищная и пустая девочка в испачканном торфом кашемировом пальто. Она лезла в болото, чтобы заполучить эти чертежи и пропустить их через безжалостный шредер современного маркетинга. Она бы оцифровала их, упростила, загнала в компьютерные программы и наштамповала из дешевого эко-шпона модных тумбочек, а может, и тех самых дизайнерских гробов для элитных тусовок, о которых говорил пьяный инвестор. Для нее этот дневник был просто удачным стартапом. Куском сырого мяса, который можно выгодно перепродать, повесив на него бирку со своим именем.

С другой стороны был мой бывший муж. Человек, с которым мы делили постель и стол четверть века. Валентин мечтал об этих бумагах долгими десятилетиями, просиживая штаны в архивах. Но теперь, лишенная привычных иллюзий жены, я видела его мотивы насквозь. Он жаждал получить заимку Рыжий Камень не ради бескорыстного служения ремеслу. Валентин хотел использовать пот и кровь старого мастера как разменную монету. Купить себе билет обратно в молодость. Доказать Антону Круглому, выгнавшему его из ателье за дрожащие руки, что его еще рано списывать со счетов. Он хотел потешить свое уязвленное эго и утереть нос бросившей его любовнице.

Эгоизм моего бывшего мужа казался сейчас таким невыносимо мелким, жалким и суетливым, словно горстка серой пыли на монументальной столешнице.

Отдать это наследие кому-либо из них означало бы плюнуть на могилу старика. Это было бы прямым предательством последней воли злой, но честной Зои Бороздовой, которая доверила железный ключ именно моим рукам.

- Чертежи не достанутся ни моему мужу, ни его бабе, - мой голос прозвучал сухо, по-деловому, разбивая звенящую тишину. - И продавать их с молотка частным коллекционерам я тоже не стану.

Слава медленно повернул ко мне обветренное лицо. В его серых, выцветших глазах не мелькнуло ни капли удивления или разочарования. Он смотрел на меня с тем же ровным, спокойным, абсолютным мужским одобрением, с каким вчера вечером бинтовал мои руки у раскаленной печи.

- Каков вердикт, старшая сестра? - спросил он, чуть приподняв густые, припорошенные снежной пылью брови.

- Мы передадим всё это в государственный областной исторический архив и музей дерева. Безвозмездно. От имени семьи Бороздовых, - ответила я, бережно поглаживая корешок дневника костяшками пальцев. - Пусть эти сложные пространственные узлы изучают студенты-реставраторы на факультетах. Это должно принадлежать истории родного края, а не обслуживать комплексы частных эгоистов.

Инспектор коротко, весомо кивнул.

- Правильно, Спицына, - он тяжело поднялся с чурбака, привычно поправляя съехавший ремень карабина на плече. - Лес торгашей не любит. Тайга всегда свое забирает, а чужое, гнилое выплевывает. Собираем макулатуру, пока вековая бумага свежей сырости не набрала.

Логистика процесса требовала жесткого, педантичного контроля. Мы категорически не могли просто свалить столетние документы на дно штурмового рюкзака. Резкий перепад температур при возвращении, конденсат или случайный дождь на тропе мгновенно превратили бы бесценную целлюлозу в плесневелую труху. Слава, как бывший профессиональный спасатель, подошел к своему вещмешку и вытащил из бокового отсека два специальных гермопакета из толстого армированного пластика с надежными закручивающимися клапанами.

Началась методичная, монотонная работа, которая сильно осложнялась нашим текущим физическим состоянием.

Мои порезы от сланца навязчиво пульсировали, не позволяя нормально свести фаланги. Ладони Славы, содранные до кровавого мяса жестким нейлоновым паракордом на болоте, тоже были надежно спрятаны под многослойными бинтами. Мы действовали как слаженный хирургический расчет во время долгой операции. Я аккуратно, подцепляя локтями и запястьями, подавала ему тугие, перевязанные истлевшей бечевкой тубусы с калькой. Инспектор, морщась от трения жесткого пластика о свои раны, бережно засовывал их внутрь гермомешков. Затем мы вместе выдавливали лишний воздух - я наваливалась на пакет предплечьями, прижимая его к столу, а он быстро закручивал горловину и с глухим щелчком фиксировал пластиковый фастекс.

Никаких лишних слов. Никаких охов, суеты или взаимных жалоб на боль. Только сухой шелест старой вощеной бумаги, стук пластиковых застежек и наше тяжелое, размеренное дыхание. Деревянные лекала, выточенные до шелковистого матового блеска, мы обернули в мою запасную флисовую кофту, чтобы они не побили друг друга в дороге, и уложили на самое дно моего тридцатилитрового рюкзака.

Когда последний, самый объемный пакет был запечатан и отправлен в нутро походного мешка, я выпрямилась, разминая затекшую поясницу. Дело было сделано. Миссия выполнена. Оставалось только закинуть широкие лямки на плечи, спуститься с каменистого перевала к оставленному на обочине УАЗу и вернуться в цивилизацию с чувством выполненного долга.

Я потянулась левым предплечьем за своим рюкзаком, но Слава внезапно поднял забинтованную руку, требуя абсолютной тишины.

Его лицо резко напряглось, приобретя хищные, жесткие черты. Он слушал не меня. Он слушал улицу.

Я замерла, слегка приоткрыв рот, чтобы лучше улавливать звуки. Физиологические изменения окружающего пространства ударили по организму быстрее, чем мозг успел их логически обработать. Атмосферное давление в лощине рухнуло вниз с пугающей, неестественной стремительностью. В ушах возникло неприятное, ватное ощущение заложенности, какое бывает при очень резком взлете пассажирского самолета. Мой недавно заживший правый голеностоп, намертво зафиксированный треккинговым ботинком, внезапно отозвался глубокой, ноющей фантомной болью в области наросшей рубцовой ткани. Измученное тело безошибочно реагировало на глобальный погодный слом.

Звуковой фон тайги за стенами сруба кардинально изменился. Ровный, привычный шум осеннего ветра в высоких кронах корабельных сосен исчез без следа. Его место занял низкий, утробный, нарастающий вибрирующий гул, который рождался где-то за каменным хребтом и быстро приближался. Так страшно и монотонно гудит тяжелый товарный состав, летящий по рельсам без тормозов.

Сквозь пустые оконные проемы заимки в помещение резко швырнуло порцию колючей, жесткой ледяной крошки. Она хлестко ударила по почерневшим бревенчатым стенам со звуком рассыпанной стальной дроби. Температура внутри комнаты начала падать со скоростью опускающейся гильотины, вымораживая остатки тепла из одежды.

Снаружи, под ступенями крыльца, тревожно и сипло заскулил усыпленный волкособ, даже сквозь химический наркозный сон чувствуя приближение климатической катастрофы. Буран, ждавший нас на улице, ответил ему коротким, нервным воем и попытался протиснуться в щель приоткрытой входной двери, ища защиты у ног хозяина.

Слава подошел к окну и молча выглянул наружу. Свинцовые, тяжелые, черные тучи практически легли на макушки старых деревьев, полностью поглотив бледный дневной свет. Лощину стремительно, на глазах заволакивало плотной, непроницаемой белой пеленой надвигающегося снежного бурана. Жестокий уральский шквал, безжалостный предвестник ранней зимы, накрыл наш квадрат.

Инспектор отвернулся от окна. В его скупых движениях не было ни грамма городской паники, только сухая, профессиональная оценка критической ситуации. Он подошел к входной двери и с усилием, навалившись всем плечом, закрыл тяжелое полотно из лиственницы, отсекая воющий ураган. Затем накинул на ржавые кованые петли массивный деревянный засов, намертво баррикадируя нас внутри.