Слава чуть заметно кивнул в свою густую бороду. Ему не нужны были дополнительные аргументы. Он уважал этот сухой, профессиональный выбор, лишенный как излишнего гуманистического пафоса, так и бабьей мстительности.

Мы начали спуск с противоположной стороны Каменной гряды. Здесь уклон был более пологим, густо поросшим жестким, колючим кустарником и стелющимся можжевельником. Как только мы ушли с открытого гребня, ветер заметно стих. И в этот момент лесной адреналин, державший меня в тонусе последние два часа экстремального подъема, начал стремительно вымываться из крови. Тело тут же предъявило полноразмерный счет за риск на сыпухе.

Ссадины на моих ладонях вспыхнули режущей, пульсирующей болью. Кожа, глубоко рассеченная острыми краями сланца, саднила так, словно в открытые раны насыпали крупной соли и битого стекла. Я остановилась, тяжело привалившись спиной к стволу кривой, низкорослой березы.

- Стой, - бросила я Славе.

Скинув рюкзак на влажный мох, я непослушными, перепачканными в серой каменной пыли и запекшейся крови пальцами расстегнула боковой карман. Достала рулон стерильного бинта. Работать одной рукой было дьявольски неудобно. Я зажала кончик белой марли зубами, сделала плотный виток вокруг левой ладони, перетянула, закрепив узел. Затем то же самое, кривясь от жгучей боли, проделала с правой рукой. Ткань мгновенно пропиталась сукровицей и грязью, приобретая неопрятный сероватый оттенок, но края ран хотя бы перестали болезненно расходиться при каждом сжатии кулака. Треккинговые ботинки на моих ногах сидели как влитые - заживший голеностоп, намертво стянутый кевларовой шнуровкой, не подавал никаких сигналов тревоги. Я забросила тяжелый рюкзак обратно на плечи.

Когда мы вышли к кромке болота, запах гниения стал почти осязаемым, оседая горьким привкусом на языке. Под массивными подошвами захлюпала черная, маслянистая жижа. Буран тревожно заскулил, переминаясь с лапы на лапу на твердой земле - умный пес инстинктивно отказывался идти в топь, чувствуя смертельную опасность скрытых пустот.

Инга находилась метрах в двадцати от твердого берега. Она уже не кричала. Стадия панической активности сменилась глубокой апатией. Молодая женщина стояла в торфяной воде, неестественно ссутулившись, ее тело сотрясала крупная, неконтролируемая мышечная дрожь. Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь сохранить крохи тепла, но мокрый кашемир не грел, а лишь вытягивал жизнь. Ее лицо приобрело тот самый восковой, пугающий оттенок, который бывает у пациентов в реанимации, а губы стали отчетливо синюшными.

Слава действовал без суеты, как машина с отлаженным, вбитым на подкорку алгоритмом. Он не стал бросаться в ледяную воду по грудь, изображая киношного героя. Сбросив рюкзак, инспектор достал с пояса тяжелый охотничий топорик. Несколькими мощными, выверенными ударами он срубил длинную, крепкую сухостоину. Достал из бокового кармана моток прочного нейлонового паракорда, быстро, почти вслепую связал надежную спасательную петлю на конце жерди.

Он шагнул в жижу ровно до того момента, пока болотная вода не скрыла его ботинки, нашел устойчивую опору под слоем ила и протянул жердь вперед.

- Берись за петлю! - крикнул Слава.

Инга медленно, словно сквозь густой кисель, повернула к нему голову. Ее глаза были мутными, расфокусированными. Она попыталась поднять руку, но окоченевшие пальцы с идеальным салонным маникюром просто не слушались. Мелкая моторика уже отказала. Она ткнулась ладонями в скользкое, мокрое дерево и бессильно соскользнула вниз, едва не окунувшись в воду лицом.

- Я сказал, суй руки в петлю! Жить хочешь - работай! - рявкнул Слава командным, оглушающим басом, от которого с ближайшей сосны с хриплым карканьем сорвалась стая ворон.

Этот животный, агрессивный, пробирающий до костей рык пробил ее ступор. В кровь девушки выбросились последние резервные капли адреналина. Инга судорожно вцепилась в паракорд, намертво переплетя ледяные пальцы в петле.

Слава уперся ногами в вязкий берег, отклоняясь назад. Мышцы на его широкой спине буграми вздулись под брезентовой тканью штормовки. Он потянул. Болото неохотно, с громким, тошнотворным чавкающим звуком отпустило свою добычу. Инга тяжело повалилась грудью на подтянутую жердь. Слава буквально выволок ее на твердый мох, как вытягивают тяжелый, намокший невод из реки.

Она рухнула на четвереньки. Модное бежевое пальто превратилось в грязную, смердящую тиной и сероводородом тряпку. Неподалеку на кочке валялся ее изящный кожаный рюкзачок, который она выронила, когда начала тонуть. Ее организм, испытавший колоссальный температурный стресс и спазм сосудов, отреагировал мгновенно - Ингу начало жестоко, мучительно рвать мутной болотной водой и желудочным соком прямо на прелые осенние листья.

Я подошла к ней спокойно, методично. В процедурном кабинете мне приходилось видеть вещи и похуже, брезгливость давно атрофировалась. Опустив свой рюкзак на землю, я открутила крышку металлического термоса. Налила обжигающе горячий чай. Воздух наполнился густым, терпким ароматом чабреца и шиповника, который на короткое мгновение перебил болотную вонь.

Я присела на корточки перед содрогающейся в кашле женщиной и властно протянула ей кружку, игнорируя саднящую боль в забинтованных ладонях.

- Пей мелкими глотками. Сразу не глотай, обожжешь пищевод и спровоцируешь новый спазм, - произнесла я своим обычным рабочим тоном.

Инга, тяжело, со свистом дыша и вытирая рот грязным, дрожащим рукавом, медленно подняла голову. Ее зубы выбивали мелкую, звонкую дробь. Дорогая тушь потекла черными ручьями по бледным, впалым щекам, волосы слиплись в болотные сосульки. Она сфокусировала взгляд на моем лице.

В ее расширенных, полных животного ужаса зрачках мелькнуло непонимание, которое за долю секунды сменилось шоком узнавания.

Со слов Валентина она ожидала увидеть кого угодно. Забитую, пропахшую нафталином пенсионерку, сломленную горем домашнюю клушу в стоптанных розовых тапках, которая только и умеет, что варить борщи да плакать над старыми фотографиями. А сейчас перед ней сидела статная, подтянутая женщина с обветренным до здорового румянца лицом. На мне была качественная, функциональная штормовка, тяжелая треккинговая обувь, а мои перебинтованные руки держали кружку с абсолютной, железобетонной твердостью. Позади меня, словно каменная стена, возвышался огромный, хмурый инспектор с ружьем на плече, молча контролирующий каждый шорох леса.

Я видела, как в глазах Инги вспыхивает токсичная, разъедающая изнутри смесь животного стыда и бессильной злобы. Унижение от того, что ее жалкую, нелепую жизнь только что спасла брошенная жена ее любовника, ломало остатки ее городской спеси.

Она инстинктивно отшатнулась, едва не опрокинув горячий чай на мох.

- Мне... мне не нужна ваша помощь, - ее голос сорвался на сиплый писк, челюсти стучали так сильно, что она едва выговаривала слова. - Я ему заплатила. У меня деньги... Он просто пошел проверить твердую дорогу, он сейчас вернется за мной.

Это была смешная, абсурдная попытка защитить свое раздутое эго. Она цеплялась за свою пластиковую иллюзию контроля, стоя на коленях в грязи.

Я не стала вступать с ней в перепалку. Не стала читать нравоучений о карме, бумерангах или разрушенных семьях. Моя медицинская этика и жизненный опыт не позволяли мне опускаться до уровня дешевой рыночной ссоры.

- Он не вернется. Тайга не принимает переводы на банковскую карту, - сухо, без капли сочувствия или издевки ответила я, придвигая кружку ближе к ее посиневшему лицу. - Пей чай. И снимай это мокрое пальто, оно тянет из тебя остатки тепла. Если сейчас же не переоденешься во что-то сухое из своего рюкзака, заработаешь двустороннюю пневмонию и сгниешь в этой луже. Лес ошибок не прощает.

Инга смотрела на меня снизу вверх. Ее трясло от пробирающего до костей холода и осознания собственного бессилия. Она вдруг очень четко поняла, что все ее связи, статус модного дизайнера и молодость здесь, среди этих глухих, равнодушных деревьев, не стоят ровным счетом ничего. Поняла свое полное поражение перед силой стихии и перед силой женщины, которую она еще вчера считала пустым местом.