Три недели назад на этом самом пятачке я стояла в нелепых городских полусапожках, ища в лесу глупого, истеричного спасения от обиды на предавшего мужа. В прошлую субботу мы со Славой прошли здесь нашу первую, тестовую тренировку, проверяя, как поведут себя мои зажившие связки под нагрузкой. Но сегодня была не тренировка. Сегодня, в этот ледяной предрассветный час, мы вышли на гонку на опережение. И сейчас во мне не было ни грамма той рефлексирующей, уязвленной женщины. Внутри осталась только холодная, кристальная ясность хирурга, который после долгого мытья рук наконец переступает порог операционной.

Слава вышел из машины, привычным, экономным движением перекинул через плечо ремень своего карабина и достал из кузова тяжелый брезентовый рюкзак. Пес Буран спрыгнул следом, коротко и деловито отряхнулся, подняв вокруг себя легкую взвесь сухой пыли, и сразу ткнулся носом в тропу.

- Идем след в след, - инспектор не стал тратить время на светские расшаркивания и дежурные вопросы о моем самочувствии. Он просто повернулся ко мне и посмотрел в глаза сканирующим, профессиональным взглядом. - Темп задаю я. Рвать с места не будем, путь предстоит долгий и ломаный. Дышишь только носом. Если почувствуешь, что пульс бьет в виски тяжелым молотком или темнеет в глазах - говоришь сразу, без бабьего геройства. Лес суеты не прощает. Поняла?

- Поняла. Веди, Донцов, - я поправила лямки своего тридцатилитрового штурмового рюкзака, тщательно проверяя, как плотно застегнут широкий поясной ремень на бедрах. На самом его дне, в надежном непромокаемом зип-файле, лежала та самая хрупкая калька старухи Бороздовой, из-за которой городская дизайнерша сейчас месила грязь где-то впереди нас.

Мы шагнули в чащу.

Первые несколько километров тайга методично, без эмоций прощупывала меня на прочность. Это была не городская прогулка по асфальтированным дорожкам санатория, это была тяжелая, изматывающая физиологическая работа. Упругий, напитанный стылой осенней влагой ковер из прелых листьев и хвои пружинил под ногами, забирая часть мышечного усилия при каждом шаге. Слава шел впереди метрах в семи. Его широкая спина в выцветшей брезентовой штормовке ритмично маячила между монументальными, равнодушными стволами вековых кедров. Он двигался тяжело, перенося свой немалый вес с ноги на ногу, но математически выверенно, как старый ледокол, продавливающий арктические торосы.

Я дышала носом, как учили. Холодный воздух обжигал носоглотку, квадрицепсы бедер постепенно наливались плотным, горячим свинцом. Тридцать литров за спиной оттягивали ключицы. Моему телу было шестьдесят лет, но сейчас я мысленно благодарила каждую из тех тысяч двенадцатичасовых смен, которые отстояла на ногах в процедурном кабинете. Моя выносливость не была спортивной, она была рабочей, намертво въевшейся в мышечную память и суставы. Термобелье на пояснице стало влажным, отводя горячий пот от кожи.

Примерно через два часа монотонного, гипнотического движения я поймала себя на удивительном ощущении. В моей голове образовался абсолютный, стерильный вакуум. Я не думала о Валентине. Я не прокручивала в памяти его жалкий, дерганый визит на мою кухню. Я не вспоминала агрессивно-сладкий запах нишевого парфюма Инги. Из меня начисто выветрились все рецепты борщей, графики больничных дежурств и мысли о пенсионном дожитии. Мое сознание сузилось до размера одного-единственного шага. Скользкий корень. Покрытый колючим лишайником камень. Яма с черной торфяной водой. Вдох. Выдох. Это был чистый, первобытный дзен, где существовала только биомеханика и конкретная цель.

Ближе к полудню рельеф начал заметно меняться. Деревья расступились, открывая вид на широкую, унылую низину, затянутую низким, клочковатым туманом. Воздух здесь был ощутимо холоднее и густо пах застоявшейся водой, сероводородом и гниющей древесиной.

Буран, бежавший метрах в десяти впереди, вдруг резко затормозил. Шерсть на загривке лайки встала жестким, агрессивным гребнем, из пасти вырвалось низкое, вибрирующее рычание, направленное куда-то в сырую мглу.

Слава мгновенно остановился и поднял сжатый кулак правой руки в глухой тактической перчатке. Я замерла на месте, тяжело дыша, стараясь даже не скрипеть резиной подошв. Инспектор сделал несколько мягких, абсолютно бесшумных шагов к краю размытой глинистой тропы, уходящей прямо в заросли высокого, пожухлого камыша, и медленно опустился на корточки.

Я подошла ближе, всматриваясь во влажную землю.

На самом краю глубокой лужи, в мягкой, рыжей уральской глине, предельно четко отпечатались следы. Они были совсем свежими - мутная, коричневая болотная вода еще не успела полностью заполнить продавленные углубления. Слева виднелся широкий, глубокий протектор тяжелого резинового сапога, который вдавливался в почву уверенно и грубо. Типичная, дешевая обувь местного браконьера. А вот справа, чуть скользя и увязая, отпечатался совершенно нелепый, чужеродный для этих мест след. Узкий мысок, гладкая подошва без агрессивного протектора и четко вдавленная ямка от небольшого, но явного, совершенно не функционального каблука. Городские демисезонные ботинки, которые покупают для красивого выхода из машины на чистый асфальт.

- Мишка-Рваный, - глухо, почти беззвучно констатировал Слава, не поднимая головы и рассматривая смятый папоротник. - Прошел здесь часа четыре назад, еще до рассвета. Шли с фонарями.

Я смотрела на этот узкий женский отпечаток, и внутри меня стремительно, как брошенный в сухую сосновую хвою спичечный коробок, вспыхнула жесткая, холодная злость. Злость человека, чье ремесло и чье наследие пытаются украсть. Городская дизайнерша действительно пошла в тайгу, наивно надеясь купить право на вековую историю за пачку пятитысячных купюр. Инга была здесь, она месила эту грязь, и самое главное - она опережала нас.

- Они пошли через старые торфяники, - инспектор поднялся, отряхивая мокрые колени. Он посмотрел на раскинувшееся впереди безжизненное, чавкающее пространство. - Гиблое место. Там трясина под слоем обманчивого мха, можно уйти с головой за секунду, если не знать тайных бродов. Мишка эти броды знает, он тут клюкву годами бьет. За счет этого они колоссально срезали угол. Если мы пойдем по их следу, мы будем просто глотать их грязь. Они вскроют заимку Рыжий Камень первыми.

- Какие у нас варианты? - мой голос прозвучал сухо, по-деловому, без капли женской паники или отчаяния. Я просто запрашивала у напарника медицинский протокол дальнейших действий.

Слава достал из нагрудного кармана плотной куртки сложенную вчетверо топографическую карту своего инспекторского участка. Провел загрубевшим, грязным ногтем по бумаге.

- Единственный шанс обогнать их и выйти к заимке первыми - это уйти вправо. Обогнуть болото по верху, через Каменную гряду, - он поднял глаза и посмотрел на меня предельно жестко, без всяких скидок на мой статус горожанки. - Это не тропа, Анфиса. Это голый, осыпающийся сланец. Мы называем это сыпухой. Угол подъема там такой, что местами придется идти на четырех костях, цепляясь за породу. Одно неверное, суетливое движение, плоский камень уходит из-под ноги, и ты летишь вниз с переломами обеих ног, а то и позвоночника. Ты готова рискнуть своим здоровьем ради этих столетних бумажек?

Я перевела взгляд с его обветренного лица на темный, скалистый хребет, мрачно нависающий над лесом вдали. В моей груди ровно и мощно пульсировала горячая, живая кровь. Мой сустав, зажатый в кевларовую шнуровку, чувствовал себя превосходно.

- Веди, - коротко ответила я.

Смена маршрута ударила по организму почти мгновенно. Лес начал стремительно редеть, подлесок исчез, уступая место серому, безжизненному и холодному камню. Ветер здесь гулял свободно, не встречая преград, пробирая сквозь дорогую мембрану штормовки до самых костей. Подъем становился все круче. Мягкая земля исчезла, под подошвами теперь были только острые, плоские куски сланца, которые предательски шуршали, кололись и ползли вниз при малейшем давлении веса.

Это была изощренная физическая пытка. Квадрицепсы зашлись в непрерывном, горячем спазме, требуя отдыха. Я дышала со свистом, жадно хватая ртом ледяной воздух, напрочь забыв про правило дышать только носом. Мои новые ботинки врезались жесткими краями подошв в камень, высекая мелкую пыль. Пришлось сильно наклониться вперед, цепляясь руками за холодные выступы породы, чтобы не потерять равновесие на предательской сыпухе.