— Ну, никто ж его не заставлял пить — сам, по доброй воле же. Да и за руль чужого авто тоже силой никто не засовывал, — пожала я плечами, искренне не понимая аргументов Вовы.
— Все верно, не заставляли, — серьезно кивнул Вова, ничуть не разозлившись на мою непонятливость, — вот только ценность такого «документа» становится в этом случае крайне сомнительной. И вряд ли Енот этого не понимал. Скорее всего, просто надеялся, что Пашке хватит самого факта его наличия. Что он испугается и сделает все, что от него требуют. И в целом, так бы и получилось, если бы не вмешались мы с отцом.
— И вы заставили Енота отдать расписку, потому что она была получена незаконно? — Мне как-то не верилось, что все оказалось настолько просто. Ну, подумаешь, подписал бумажку пьяным. Сам факт аварии то от этого никуда не делся — чужая машина была разбита, Пашку все видели за рулем. Все очевидно. Или нет?
Судя по лицу Вовы — все же нет.
— Самое главное оказалось не это, — продолжил он почти без паузы, решив не мучить, — а то, что эта машина принадлежала не Еноту.
— Как так? — Вырвалось у меня от удивления, а Вова снова ухмыльнулся.
— А вот так, — он заботливо поправил на мне ворот халата, выправив мягкую ткань, — выяснилось, что хозяин разбитой машины — его отец. А у Борщевского-младшего даже прав нет — отобрали за полгода до этого за езду в нетрезвом виде.
Я потрясенно молчала. Новости оказались из ряда вон.
— Адвокат нам сообщил, что ввиду всех обстоятельств, мы смело можем заявить на Енота во все органы сразу — вырисовывался угон, мошенничество, вымогательство и черт знает что еще. Но отец, подумав, решил подождать. И сначала поговорить с Борщевским-старшим.
— Знаешь, а ведь я его видела — задумчиво протянула я, «вылавливая» воспоминания, — давно, в школе еще. Очень приятный мужик, кстати, замученный только. Мне он тогда показался совсем не высокомерным — был вежливым, даже в какой-то мере простым, только усталым очень. И Енот его будто боялся… А я всегда удивлялась, зачем он сына в простую школу отдал…
— И ты была права, — кивнул Вовка, — его отец оказался куда лучше потомка. Поначалу, конечно, судя по всему, был в шоке. Когда мой отец позвонил ему, то он просто молча выслушал, поблагодарил и положил трубку. Мы тогда не знали, что и думать, честно говоря — то ли расслабляться, то ли не стоит… А на следующий день он сам пришел. С коньяком. И на нашей кухне уже выложил все, как есть. Оказывается, отец Борщевского поднялся из обычных людей — как говорится "папа бухгалтер был, а мама — кладовщица". Выучился, работал «на дядю», потом замахнулся на собственное дело. Раскрутился, разбогател, женился. Жена оказалась красивой и даже умной, но родить не могла долго. Поэтому, наверное, и баловала изо всех сил единственное чадо. А он поздно заметил, во что это выливается… Сначала попытался отдать в обычную школу, потом ограничивал в деньгах и подарках, потом поставил условие — либо институт, либо армия. Но жена втихаря продолжала потакать всем хотелкам сына, так что… выросло, что выросло. И про машину даже не догадывался — пахал, как проклятый, последний год, открывал новый филиал фирмы, думал, новое авто в гараже скучает, ждет хозяина. И даже не мог подумать, каким ублюдком окажется любимое чадо…
Мне стало жалко того мужчину, из собственных воспоминаний. Понятно, что упустил, что опоздал. Но ведь для семьи все делал… все мы хороши, когда чужим умом, да опосля…
Вот только крови мне его отпрыск попортил ведер пять, не меньше. И до сих пор в груди поднималась волна удушливой злости при одном воспоминании о смазливой роже…
— К Пашке претензий не было?
— Нет, — покачал головой мой собеседник, — никаких. Он даже за адвоката деньги хотел отдать, но мой отец отказался. И предложил в качестве компенсации пристроить нерадивого сыночка в одно интересное подразделение, которым руководит его товарищ. То ли на Сахалине, то ли под Благовещенском, не помню. Но там и не таких, как он сказал, перевоспитывали.
— И как, — развеселилась я, испытывая то же самое, что и Вова — удовлетворение напополам со злорадством, — перевоспитали?
— Думаю, что да, — в тон мне откликнулся он, — по крайней мере, о Еноте я больше ничего не слышал.
Я помолчала. Воспоминания накатили без предупреждения, уничтожив веселье на корню. И даже Вовка посерьезнел и нахмурился, почувствовал мое изменившееся настроение.
— А что случилось с фотографиями тогда?
— Фотографии, — мужской голос прозвучал так, что меня продрал мороз по коже, — фотографии… ты даже не представляешь, что я тогда хотел с тобой сделать за эти фотографии...
И мы снова на распутье, а вокруг словно воет ветер, выхолаживая все вокруг до основания и укрывая снегом то, до чего может дотянуться…
— Что? — Усмешка скользнула по губам и пропала, словно ее и не было никогда. — Задушить?
— Угу, — Вова прищурился, подарив тяжелый взгляд, — но сначала жестоко надругаться с элементами бдсм.
— Как ты красиво обозвал «связать и трахнуть», — отозвалась я, еле сдержавшись, чтобы не закатить глаза. Ну, вот кто о чем, а все мужики только об одном и думают, — красиво. Но неоригинально.
— Да какая уж тут к черту оригинальность, — снова потер он ладонью затылок, — я, когда увидел их, в такой шок впал… Серьезно, минут двадцать точно стоял, как дурак, и пялился. Глазам не верил. А потом разозлился так, что, думал, реально убью кого-нибудь. Разгромил всю комнату, разорвал большую часть фотографий…
— Глупо, — пожала я плечами, обхватив себя за них же, словно в попытке согреться, — и недальновидно. А вдруг…
— Никаких «вдруг», Настя, — жестко и как-то зло перебил меня он, — и никогда.
Я промолчала. Верила.
Теперь точно верила.
Но…
— А что ж тогда не уничтожил все?
В груди все замерло — на полувдохе, на полуударе, подпитывая организм чистым адреналином в ожидании.
— Сразу? Не знаю, — дернул плечом Вова и отвел взгляд, словно стыдясь этого поступка, — когда перебесился и понял, что надо тебя найти, стало не до них как-то. А потом просто не смог. Ты на них была такая красивая, что рука не поднималась…
Он судорожно вздохнул и, по-прежнему не глядя на меня, с трудом договорил:
— А со временем оказалось, что это единственное, что мне осталось на память о тебе. И больше ничего, кроме собственных воспоминаний. Пусть это глупо, но мне порой казалось, что, если я уничтожу эти фотографии, то потеряю тебя безвозвратно. И со временем поверю, что ты мне приснилась, и ничего этого вообще не было. А так… словно ниточка, за которую я мог потянуть и уговорить тебя вернуться…
И снова повисло молчание.
Тяжелое, горьковатое — как привкус от слез. И только жестокая реальность заставляла нас снова и снова ковыряться в старых ранах, то ли исцеляя, то ли окончательно добивая друг друга.
— Так если, — вместо голоса получился хрип и я осеклась, закашлявшись, — так если тебе эти фотографии были так дороги, то зачем… зачем ты их показывал своим бабам? Еще и рассказывал подробности! Чтобы пожалели? Так страдать было легче?
Злые слова сорвались с губ сами, а я не выдержала — соскочила с уютных и теплых коленей, не в силах находиться рядом. Перед глазами промелькнула тошнотворная картинка — Вова и Оля, вместе, сидя на диване и обнявшись, рассматривают фото… и она заботливо его гладит по голове, рассказывая, какая я дура…
И пусть это плод моего воображения!
Забыть лицо Оли в тот момент, когда она протянула мне тот конверт…
Я отбежала к окну и крепко закусила нижнюю губу, пережидая болезненный и неожиданный всплеск эмоций.
— Никаким бабам, как ты выразилась, я их не показывал, — Вова заговорил не сразу, но от меня не укрылось ни удивление, ни злость, — и вообще никому не показывал. Что за бред?
— Бред, говоришь? — Оборачиваться не стала, так было легче держать себя хоть в каких-то рамках. — Знаешь, я тоже так думала! Ровно до тех пор, пока одна из них не бросила их мне на колени, попросив забрать и оставить тебя в покое!
