Я отодвинула стакан.
Чувство тошноты накатило так внезапно, что пришлось зажмуриться. Внутренности скрутило, а слезы привычной удавкой обхватили горло. Как же это было гадко… и плевать, сколько лет прошло. Сам факт, что кто-то посмел решать за меня… что кто-то решил, что в его власти жить так, чтобы просто никого не спрашивать… как же мерзко…
— Настя, я не допускал даже мысли о том, чтобы втянуть тебя во все это! Да я бы скорее Енота задушил собственными руками!
Вовка сжал кулаки так, что я испугалась, что зажатый в них стакан просто треснет.
— Правда? — В голосе отчетливо слышались слезы, но мне уже было плевать.
— Конечно, правда! — Отчеканил мужчина так, что мысль о неверии показалась кощунственной.
— Посадили бы, — слабо улыбнулась я, ощущая, как рассеивается мутная пелена перед глазами.
— Плевать, — просто и спокойно. Ему это действительно не казалось большой ценой…
Я всхлипнула.
А Вова, встал, преодолел два шага, разделяющие нас, и неожиданно подхватил меня на руки. А затем сел на мой стул, устроив меня у себя на коленях. Укутав в объятиях и не давая даже шанса на сопротивление.
Да я и не собиралась вырываться.
Наоборот, прижалась крепче, обнимая его за шею и утыкаясь носом в плечо, прерывисто вздыхая. Наконец-то чувствуя, как стена, что стояла между нами все это время, рассыпается в пыль…
Но меньше, чем через минуту, объятий мне стало мало.
— И когда ты мне собирался обо всем рассказать? — Я села ровно, чуть отстранившись, но не настолько, чтобы Вове стало неудобно меня обнимать. — Только не говори, что в тот последний вечер на даче.
— Не скажу, — покладисто отвечает он, а затем чуть морщится, — в тот вечер не собирался.
— Почему? — Удивления нет, где-то в глубине души я уже знала ответ. Но вот облегчение стало неожиданностью. Хотя, если подумать… узнать, что сама все разрушила в шаге от того, как все бы разрешилось само собой, было бы слишком. Просто слишком, и все.
— Потому что рассказывать было особо нечего, — пожал он плечом, — в тот момент еще ничего определенного известно не было. Да и даже, если бы было… Я хотел сделать тот вечер особенным — только для нас двоих. Отдохнуть от всех проблем и посвятить все время только тебе. Нам.
Я промолчала. Вечер и вправду получился особенным. Даже, скорее, запоминающимся. Вот только ни разу — счастливым.
— Настя, — я с удивлением подняла голову от неожиданно изменившегося мужского голоса. Слишком много невыразимого прозвучало в нем сейчас, — ну почему ты тогда решила именно уехать? Ведь столько лет… не дав сказать ни слова… Просто уехать в никуда, испариться… оборвать все связи, все знакомства, бросить университет… Неужели не было другого выхода?
Еще одна тайна. Еще один кусочек пазла. Теперь я понимала Кая из «Снежной Королевы», как никто другой. Когда из осколков слова «счастье» получается что угодно, только не оригинал…
— Не было, Вов, — облизнула пересохшие губы, снова начав теребить пояс халата. С таким упорством я его на нитки скоро разберу, — все сложилось слишком непросто. Слишком вовремя…
Рассказ о матери и несостоявшемся отчиме не занял много времени. Боковым зрением я видела, как вытягивалось от изумления лицо мужчины, даже усмехнулась пару раз. Сейчас эти воспоминания не вызывали практически никаких эмоций. Может, лишь тихую грусть о несбывшихся любящих и заботливых родителях, но и только. Вины за последние годы в тюрьме и смерть матери не чувствовала вовсе. Каждый человек имеет право на собственные решения. Винить себя за ее выбор было бессмысленно и глупо. Тут свое бы разобрать…
— Но почему ты не рассказала тогда все мне? Я бы помог! Придумал что-нибудь!
— Потому что обо всем этом я узнала в тот день, когда стала свидетелем вашей встречи с Енотом. Я не знала, кому верить — жизнь слишком стремительно рушилась. Но в тот момент я еще хотела с тобой поговорить, выяснить, выслушать. Но Пашка стал той самой последней каплей.
— Ты все равно должна была выслушать меня! До сих пор этого не понимаю, Насть! Почему ты поверила Пашке? Не мне, а ему!
Вовка злился, и мне даже стало некомфортно сидеть на его коленях. Но попытку слезть решительно пресекли, обхватив за талию и бедра крепче. А глубокий вдох показал, что все всё поняли и теперь пытаются успокоиться.
— А с чего мне было ему не верить, Вов? — Я грустно, но спокойно посмотрела ему прямо в глаза. — Мы дружили много лет, были лучшими друзьями. И до того разговора, Пашка меня практически никогда не обманывал. А с тобой тогда у нас было все слишком странно и неопределенно, чтобы я захотела все перепроверить.
— Я же тебя любил… неужели это ничего не значило?
— И я любила, Вов, — мои слова прозвучали отражением его боли и непонимания, — только ты забываешь одну вещь. Мне было всего девятнадцать лет, а ты без объяснений исчез на несколько недель. У меня мать связалась с уголовником, который дарил ей украшений с женщин, на которых сам нападал и грабил. И, как оказалось, одну даже убил. И при этом мне предстояло жить с ним под одной крышей, спать рядом с заляпанным кровью золотом, и понимать, что ничем хорошим такое соседство не закончится. Я увидела своего любимого парня с тем, кто, воспользовавшись смертью моего отца, устроил травлю меня с одной только целью — затащить в постель. И последней вишенкой — лучший друг, который готов был продать меня кому угодно, лишь бы решить свои собственные проблемы. Не смей меня осуждать, Вов. Я приняла то решение, которое посчитала нужным. Да, возможно был и другой выход. Да, возможно, разговор с тобой изменил бы многое. Но… я тогда тебе уже не верила. Да и ты мне, как оказалось, тоже… И в тот момент рядом оказался лишь один человек, к которому я смогла обратиться за помощью.
Вова молчит. И я тоже не спешу ни спрашивать, ни продолжать рассказ. Самое главное уже сказано. Даже удивительно, как у меня, наконец, получилось в нескольких предложениях ясно и понятно обрисовать все, что со мной тогда творилось. Что так мучило. И о чем я так и не смогла выплакаться за все эти годы…
Теперь пришло понимание, что в этой истории правых нет. Виноваты все. По-своему и, может быть, в разной степени, но все. Вот только, в отличие от Пашки, мы с Вовкой хотели сделать, как лучше. А получилось то, что получилось.
Удивительная штука — жизнь…
— Что было дальше?
Голос прозвучал, будто чужой. А Вова даже вздрогнул, слишком глубоко погрузившись в собственные мысли.
— Что?
— Ты не рассказал, как вы разобрались с Енотом и долгом Пашки, — пояснила я, чуть поерзав и устроившись удобнее.
— Знаешь, это получилось даже весело, — мужская улыбка оказалась неожиданной.
И я с интересом приподняла бровь, ожидая продолжения.
— Пока я судорожно придумывал, где взять деньги и как заставить Енота уничтожить расписку и отказаться от планов на тебя, папа использовал чисто взрослый подход. Он нанял адвоката. А так как ситуация требовала очень быстрого решения без огласки, то и адвокат был соответствующий, хоть и весьма недешевый.
— Это как? — Искренне удивилась я. Мои знания в этом вопросе были сильно ограничены единичным присутствием на суде и обращением к нотариусу, поэтому «расширенный функционал» неведомого адвоката вызвал закономерное любопытство.
— А вот так, — хмыкнул мужчина едва ли не впервые за все время, что прошло с моего прихода, улыбнувшись, — с нужными связями и талантом к добыванию нужной информации.
— Ого, — протянула я, впечатлившись.
— Угу, — кивнули мне в ответ, — и ему хватило буквально недели, чтобы эта ситуация, казавшаяся поначалу фатальной и неразрешимой, заиграла совершенно неожиданными красками.
Я слушала, забывая дышать. И дело было даже не в интриге, что же там придумал ушлый адвокат, а в удовлетворении на лице Вовы, чуть сдобренном весельем и злорадством. Поэтому мое любопытство сейчас било любые мировые рекорды.
— Адвокат какими-то путями достал несколько записей с камер видеонаблюдения, узнав всю информацию о машине — Пашка действительно ее разбил, тут сомнений не было. Но целью адвоката оказалась не авария, а информация о машине. И свидетели. Не все в той компании были фанатами Енота, многих удивил и поступок Пашки, и реакция Борщевского. Поэтому их даже особо уговаривать не пришлось — рассказывали сами и с удовольствием. Выяснилось, что расписку Пашка подписывал практически в невменяемом состоянии — очевидцы видели, что до гонок он выпил неприлично много. А в момент аварии неплохо так приложился головой, так что из машины он даже не вышел — выпал. И потом его уже дружки Енота подняли и утащили к ближайшей лавке. Там уже Борщевский размахивал руками и орал, обвиняя Пашку во всех грехах. А тот, сдуру, после лошадиной дозы алкоголя и такой «психологической обработки», нацарапал расписку…
