Изучением которой Варт и занялся, чтобы заглушить мысли.

Ох, придется им серьезно поговорить…

Мари бегала туда и сюда, что-то варила, готовила, за чем-то посылала на рынок Михася, что незаметно просочился в лавку. Пользуется тем, что мать на фабрике, сорванец. Жаклин первое дело трясогузке помогала, а после обеда отправилась «собирать материал», посылая ему — Варту — легкомысленный воздушный поцелуй.

Парижанка.

Несмотря на суету и поток информации из газеты, Варт был где-то глубоко внутри удивлен и раздосадован — он всегда гордился тем, как умеет держать себя. И здесь: он пообещал себе, что не тронет Мари, пока не сможет сделать ей настоящее предложение, пока не будет готов, пока не будет иметь, что предложить… И, если бы не вмешательство Жаклин…

Но Маша, Маша-то! Ей же тридцать три, как она заявляет, взрослая тетка — должна уметь справляться с такими порывами. А растерялась и растаяла, от одного взгляда… Он касался собственных губ и жалел, что не успел. Одновременно — радовался. И ругал себя за абсолютное сумасшествие.

И вгрызался в газету с ее рассуждениями о политике кайзера.

После ухода Жаклин и небольшого затишья — Мари с Михасем успели сходить к колонке за водой и дружно мыли посуду на кухне — на кофе заскочил Краузе. Этот прохиндей кофе, омлет и вчерашний пирожок с горохом получил бесплатно. «Я инвестор и друг», — сообщил гордо, присаживаясь напротив.

Маша что-то месила на столе, клеила на стены… На стены?.. Вчерашнюю «чепуху», смешная… Потом снова ушла на кухню, и вскоре их с инженером снова обдал умопомрачительный запах шоколада. Но Фриц учил его русскому. Главное — научиться читать. И тогда можно. Они ведь договорились тогда, в лодке. Он обещал. Она обещала. Так у него будет право, как бы смешно это ни звучало.

Приходила фрау Фрунзе, принесла его вещи. И… для Маши спицы и пряжу. Мужчинам сказали держаться подальше, они сами справятся и с немецким, и вообще. И пошли на кухню, где что-то тихо бормотали и договаривались.

— У нее есть внучка, Лина, — вспомнил Вартислав, разгадывая очередную головоломку букв в блокноте инженера-инвестора. — Она красивая.

— Молодая совсем, — кивнул Фриц. — Лет двадцать.

— Ну и чего ты?

— А что?

— Мог бы заинтересоваться, — пожал Варт выздоравливающим на мазях плечом. Попытался прочесть загадку: — 'Г-п-и…

— «Р». Наша «п» читается у них как «р». Зачем мне Лина, когда есть Мари?

Ах, верно!

— Г-р-и-ф-о-н-ъ? Грифонь… грифоне… грифон⁈

— Браво. Нет другой такой, как Мари.

— Зачем добавлять «ъ», который ничего не значит⁈. И да — такой нет, но есть другие.

— Значит. Что твердый звук! Говорил тебе, чурбан полицейский, — выругался Краузе. — Не нужны мне другие!

— Ты кофе пей, пей… Ты же говорил — честно. Она тебе честно отказала… — а как весело было это знать, уж не спрашивайте… — Значит, это на лавке написано у нас? Надо поправить вывеску, Фриц.

— А тебе какой интерес?

— А я тоже… инвестором буду.

В газете из контекста понял, кто это такой. Вот получит заработную плату — и будет. Он уже инвестор — потому что какао-порошок у Мари есть благодаря ему.

— Слушай, Фриц… Да, это буква «Я», помню, последняя в алфавите. Я хочу снять соседнюю с тобой квартиру. Нельзя мне тут оставаться. Не… не выдержу. Ну, что ты пишешь? «Л-йу-б-л-йу», что за…

— «Люблю».

Краузе успел лишь посмотреть на Вартислава насмешливо и понимающе, а Варт в душе возмущался заковыристым русским «е», «ю», «я», теряющим «й» так просто, но тут в дверь лавки вошел новый посетитель. Комиссар Герман Адлер.

Скрыться-бежать хочется очень, но не смеши меня:

Хоть под кровать темной ночью, в шкаф — при сияньи дня,

Я отрезаю пути отступленья — встреть меня как мужик!

Что ж так боишься, слабнут колени и отнялся язык?..

Канцлер Ги. Полярный лис.

Маша.

Стульев не было — все остались в зале, а их и было-то два да оттоманка и сундуки. Надо будет больше. И столов. И парочку кресел, непременно. Потому что они вязали и вели непринужденный разговор, а Михась переводил и помешивал шоколад.

О ценах на сахар, и о погоде, и о временах былых и будущих. Про всякое.

— Она говорит, что ее внучка потолстела, — переводил Михась, — и она принесла тебе немного одежды.

— «Потолстела», Михась — не очень вежливо, — поправила Маша. — O, danke schon, frau Frunze!

— Но она так сказала!

— Есть более вежливые слова, фрау использовала именно такое — я уверена.

И так далее. Благодаря фрау Фрунзе с ее баулами появились такие вещи, иголка, нитки, спицы, всякие лоскутки, мыло и даже — ахах — зубная щетка, напоминающая обувную и мятный порошок.

Маша учила новые слова, Михась то и дело проверял пальцем шоколад, фрау Фрунзе помогала рассчитать набор петель на обхват груди Варта.

И эта деталь смешивала все мысли в липкий прах.

А потом Михась просил сказку про чай или про шоколад, или про кофе или что угодно на свете, а пани Маша Алье-ксан-дроу-на — лучшая!

Как оправдываться перед Дарьей за весь этот детский труд и совращение на путь простого счастья — Маша не была уверена. Но утренней выручки хватит, чтобы заплатить ему марку-две. И купить стулья. И стол. И, может быть, даже кресло. И ночной горшок, в конце концов.

Потому что с утра она просто сорвала джекпот! Даже тот мужик с любовью к лимонам заходил. Звали его Иван, как оказалось. Съел омлет с луком и выпил снова чаю с лимоном. Пришлось Михася гонять в лавку колониальных за углом…

Было очень хорошо. И связать Варту свитер после всего… Вершина счастья. У нее уже было десять рядов спинки. Из овечьей шерсти с фермы сестры фрау Фрунзе.

А потом пришел черед подсушить пару пробных конфет из той массы, что коншировал — что за заумное слово! — Михась. Первые пусть будут без начинки — для пробы и тренировки. Маша расстелила старые газеты на противень и аккуратно выкладывала ложкой загустевшую массу, оформляя сердечками.

Людям нравятся сердечки.

Всем нравятся сердечки. Когда они бьются живыми и настоящими. Блин, Машуля!

А потом к приглушенным голосам Краузе и Варта в гостиной добавился еще один, резкий и властный. И Варт ее позвал. Так что Маша попросила прощения у своих собеседников и пошла посмотреть.

Вартислав.

— Комиссар?..

Варт искренне удивился. Мари говорила, что передала ему, где его, Варта, искать, но он не думал, что тот… и правда решит прийти. Отчитать, что упустил Петра? Вряд ли. Объективно — это не он сорвал операцию, а появившиеся шуцманы. Которых он просил не выставлять вокруг депо, как пугала на огороде.

Поспешно перевернул на столе газету с русскими буквами и «люблю», сел ровно на оттоманке. Предложил жестом свободный стул:

— Желаете чаю? Какао? Кофе?

Инженер Краузе с интересом воззрился на них обоих, пересел на стул в углу, кивая на тот, что ближе к Вартиславу, но уходить не стал. Комиссар поиграл седыми бровями, словно сомневаясь, но сел.

— Чай. Покрепче.

— Мари! — позвал Вартислав, не отводя от начальника взгляда.

Ее мордашка с ушками на макушке выглянула из благоухающей ароматами кухни. В руках трясогузки болталось диковинное рукоделие, белое, большое, похожее чем-то на узкий колючий свитер Краузе.

— Да?.. — увидела комиссара, напряглась: — Комиссар Адлер⁈. Ви. вилькоммен!

— Сделаешь комиссару чай, душа моя? — попросил Вартислав, пользуясь тем, что присутствующие не понимают польского. — Крепкий.

Маша покраснела, но игру поняла. Ровным голосом и вежливым тоном ответила, втыкая спицы в камин:

— Как дам подзатыльник, милый, так и узнаешь, какая я тебе душа на людях.