— Эй, смертный!

— А?.. — вздрогнул убивец, поскользнулся и… потерял равновесие, как все двуногие.

Ну, а Виадрус, ничтоже сумяшеся, подтолкнул и так хиленький мост силою своей удалою, божественною. Тут уж утопленничек и хлюпнулся-то в воду студеную.

А потому как нечего на его питомцев лапы свои подымать, и крюки всякие.

— А! — заорал белобрысый теперь совсем иначе, да зажал Виадрус ему зеленой перепонкой рот, на льдину выкинул, с ветерком прокатил из порта подальше. Потолковать.

Приглушенное «А-а!» убивца приобретало новые и новые оттенки. Виадрус даже губу нижнюю закусил — во как он страшен и могуч! Не Перкунас, но тоже кой-чего-то и можем. И вовсе — одерцам его бояться следует. Узнать и чтить, как следует.

А не зеленью подкильной при всяком случае величать и перекрещиваться.

— Как звать? — свел брови Виадрус, льдину с утопленником встряхивая.

— Пе… Петр.

Трясется, аки желе из шуги. Чу, молодой совсем…

— Тебе годков-то сколько, Петр?

— Се… семнадцать…

— Ай-ай-ай, — покачал Виадрус головою своей водорослевой, — и не стыдно тебе людей убивать, Петр годков семнадцати?

Петруша затрясся уж совсем. Так, что того гляди — с льдины свалится.

— А ты… почем знаешь?..

— Видел. Божество я речное, Одры хозяин. Виадрусом звать. Не слыхивал?

— Неа…

Как все запущено, в каждом веке! Людишки себе свое живут, а вширь да вглубь — не любопытствуют! Виадрус встряхнул льдину, а Петр закаменел, побелел весь.

— Но… что прикажешь… ик! — Виадрус, сделаю! Вот те крест!

И вправду ж, перекрестился.

— Все? — прищурился Виадрус.

— Как на духу говорю!

— Ладно… — лениво плеснул хвостом и поглядел в сторону замка Померанского, что виднелся далече. — Пойдешь ты сейчас в полицию, Петр. И все как на духу — им расскажешь.

— Дык я…

— Не про того, кого ты умертвить пытался — его я спас. А про то, что Борода возит такое, и как оно все работает.

— Да я не знаю ничего!

— А бежал почему?

Петр попытался рукою поймать пляшущую в ужасе челюсть.

— Просто в грузе том… не только какао было… Я припрятал кое-чего, случайно вышло…

— Случайно?

Ах, как интересно! Просто сердце замирает! Виадрус облокотился о край льдины, снова хвостом плеснул, и задрожал Петр пуще прежнего.

— Ну, не случайно… но «Черному якорю» нитроглицерин нужен, понимаете⁈. А Борода ж не только какао вез, а и это добро. И не присылал никого, долго слишком, меня взять могли… Аринка и давай меня точить, что она-де хочет попробовать шоколад сварить, да за бесплатно будет, а остальное зажарит, смелет, продаст… Лавка появилась странная, новая в старом городе. «Грифонъ». Русская барышня верховодит, ее обмануть — делов-то…

Во-на как! Виадрус прыснул.

— Поверь, с той барешнею русской делов-то как раз лучше не иметь. Но ты вляпался, да?

— Нет, я Аринке говорил «потерпи чуток», — охотно исповедывался Петр, — но она про нитроглицерин и не знала. Ампулы я к себе перетащил, в карманах, по одной… Верфи нужна твердая рука, железное слово! — так и сжал мальчишка кулак, веря во всю ерунду, им говоримую.

— А тебя чего верфь-то волнует? Работаешь там?

Петр потупился.

— Я с лошадьми, а там Лина… Не на верфи, на фабрике. Но мы про верфь говорим!

Ох, всюду дела любовные.

— Значит, так, — решил Виадрус. — Идешь сейчас в полицию и все им рассказываешь.

— Да как я пойду-то?.. До города далеко.

— А за это не переживай, Петруша, доставлю.

— Я Лину предавать не стану! Она доверяет мне!

— А и не предавай. Но негоже девице — да с нитроглицерином.

— Я за права для женщин!

Да, да, эпоха у них такая… А потом получаются всякие Маши Ветровы и неустойки им плати…

— В дело не в женщинах. В нитроглицерине. Никому негоже. Людей губить удумали! Ишь! Ни женщине, ни мужчине то не пристало. Али ты не согласен, Петруша?

И льдинку-то зашатал.

Ох, и жаль, что не может Виадрус в полиции денек поработать. Всех бы им разговорил!

Хлопнул по спине Петра, и понеслася шальная льдина по Одре-реке…

Нет страшнее преступленья

Мучать жаждою любви.

Ни молитве, ни смиренью

Не унять огонь внутри.

Марко Поло. Короли и королевы.

Маша.

Они развели огонь в той самой печурке на кухне. Рукастый Карл, оказывается, вчера как раз подвел трубу для дыма к общему дымоходу. Закрепил железным патрубком повыше, замазал глиной — и как родная. В салон дым не шел — оказывается, Жаклин наказывала проверить, а то «сделают угол плохо, и потом гостиная дымит».

Почти как у бабушки в деревне была, только переносная, ага. Маша любила встать пораньше на выходных. Все спали, но бабушка нет: бабушка разжигала печь. Сначала она ей помогала выбрать из поддувала золу и выносила во двор, а потом садилась на маленькую скамеечку и зачарованно глядела, как бабушка, будто волшебный факир, разжигает огонь на очередной день. Тепло сначала только рядышком, Машуля тянет замерзшие руки к робкому, танцующему огоньку, но бабушка велит закрыть дверцу, и тогда слышно, как тепло с треском разгорается там, и выходит остатками через открытое поддувало, а потом постепенно наполняет весь дом, и вот уже встают взрослые. А она пьет горячий чай и балуется всем, что бабушка припрятала для любимой внучки по шкафам. «Кто рано встает, тому бабушка дает» — так переиначивала Маша известную поговорку.

И потом на печи еда всегда оставалась теплой, если сдвинуть к стенке, а посередине — самое то, чтобы воду на вареники кипятить…

Вот тут тот же принцип.

Ностальгия нагрянула… Бабушки нет уже, а теперь — еще. И мамы нет, и папы, а она вот — шоколад варить будет… Здорово хранить память, но жить ею не получится. Жить надо жизнью. А она сейчас и здесь, живая, неуловимая.

— Kochofen, — нарекла Жаклин ее новый агрегат. — Так говорят на немецком.

— Жаклин, а можешь кроме шоколада научить меня немецкому?

— Sans questions. Du und Bart schlaft zusamme, ya?

— Что?.. — Маша рассмеялась. — Это слишком быстро для меня, боюсь.

— Почему быстро? Schlaft — спать, zusamme — вместе.

— Ага… Как ты сказала — du…

— Это значит «ты».

— Унд Варт… что-о⁈ — Маша вспыхнула. — Он спал внизу, а я вверху, что ты такое говоришь!

— Я не осуждаю, — подмигнула Жаклин.

— Я попрошу воздержаться от грязных инсинуаций! Для всех мы — брат и сестра, и что бы там Виадрус не наболтал, мы держимся легенды…

Ну, кроме мелочей вроде доброго утра, но это ведь тоже по-семейному…

— D’accord. Виадрус мне нравится. Отличный материал для книга. Imagine, Marie, если Жаклин Дюссолье напишет свой шедевр… — Жаклин мечтательно взмахнула карандашом, — «Город с запахом шоколада»?.. «Eine Stadt, die nach Schokolade duftet».

Айне штадт… Штадт — выходит, город, вот тебе и Кронштадт и что там еще. Шоколад — понятно, а дуфтет — значит, запах… Маша щелкнула пальцами. И вдруг поняла:

— Стой, стой, что за книга?

— Да так, — отмерла Жаклин. — Про разное. А jetzt — maintenant — сейчас — приступим к шоколад. Kochofen — твой первый и самый главный друг, Мари. Erster und wichtigster Freund.

— Erster und witchtingster… — повторила Маша, спотыкаясь на произношении. Фройнд — дело понятное, в памяти оживает.

— Здесь — hier — у тебя духовой шкаф. Он нужен, чтобы сушить шоколадный конфеты, пралине, цукаты, сушить боб.

— Печь булочки тоже?

— Булочки, — засмеялась Жаклин, — это так по-русски. Oui, булочки можно тоже. Auch. Где порошок? Неси. И кастрюля. Масло я взяла из запасов Айрин, молоко купила. И надо сахар сделать в пудру. Еще лопатка. Надо много мешать. Конечно, im Werk — на фабрике — есть машина для конширования. Но ты будешь ручкой, Мари.