— Ээ… они ведь вроде брат и сестра, херр Краузе? — прозвучал где-то за горизонтом голос Адлера.

— Липовые, комиссар. Поверьте, меня обманули тоже. Безжалостно, как нож в сердце… Хотел бы я их ненавидеть, но как-то не получается… Я… пойду с вами, комиссар. Кажется, я знаю, где все случится.

Намеренно или нет, он повторил последнюю фразу по-русски.

И они с Мари одновременно резко оборвали поцелуй, не отпуская, впрочем, друг друга из объятий. Хотя комиссар Адлер был поражен не меньше.

— Где?..

— Фрау Фрунзе?..

Фрау Фрунзе дышала с трудом, по-прежнему обмахиваясь газетой.

— Линни… была против расширения верфи… Постройки военных судов… — приходилось тихо переводить Маше, так и прижимавшейся к нему с доверием. — Она добрая девочка, она надеялась, что с расфортификацией в Штеттине будут мир и наука, и искусство… Как в Париже… А тут этот имперский комиссар приехал утвердить новый план от кайзера на верфь… Моя девочка, во что же ты вляпалась… Говорила ей, дружба с ребятами в «Черном якоре» ни к чему хорошему не приведет, так ведь непослушная!..

Фрау расплакалась и засморкалась в платок. Краузе пояснил:

— Подписание приказа о новом финансировании назначено на сегодня.

Адлер накрыл глаза ладонью и тихо выругался.

— Вы хотите сказать, херр Краузе?..

— Нам осталось взорвать еще несколько объектов у форта Леопольда. Так что в подземелья легко проскользнуть под видом рабочих, да и взрыв никого не удивит. Даже можно списать на просчет инженеров…

— Папа… папа взял лопату утром, — тихо сказал Михась, жмущийся в углу у входа.

Адлер выругался громче и заходил по комнате, хватаясь за голову. Резко обернулся к Фрицу.

— Значит, замок?

— Замок.

— Замок⁈ — вскричал Варт.

Его родовое гнездо! Они хотят уничтожить его дом? Пусть даже не надеются! Там… там будет опера однажды.

— У них ничего не выйдет, — он деликатно отстранился от Мари и, даже не хромая, по-военному, дошел до вешалки с плащом. Одним махом запахнул, застегнул брошь, подхватил дагу за пояс.

Комиссар с подозрением покосился на Варта:

— Так уверен, Ветров? Или как тебя величать, инспектор? Али жену под видом сестры притащил?

— Али жену, — усмехнулся Варт, и все вдруг встало на места. — Так что и зови Ветровым, комиссар. Дашь попрощаться? С женой.

Обернулся к Мари, совершенно не понимающей, что происходит. Снова взял за плечи. Встряхнул.

— Возьмите Михася к себе. О фрау тоже позаботься. Ты ведь сможешь?

— Смогу, а что…

— Веди торговлю, как обычно, будь собой, но как только стемнеет, заприте дверь и не пускайте никого. Поняла?

— Поняла, но…

— Без «но». Просто дождись меня, хорошо? — он поцеловал ее в лоб. — Бунтовщики собираются разрушить мой замок.

— Твой замок?..

— Я должен его защитить. А потом вернусь и женюсь на тебе, трясогузка.

Маша.

На захлопнувшуюся дверь Маша смотрела, до сих пор ничего не понимая. Как вышло, что ее в течение десяти минут впервые в жизни поцеловали, сделали предложение — даже не спрашивая ответа — поставили в известность, что идут защищать родовой замок, а соседи у нее бунтовщики, а их малолетний сын… Ох, где же он, бедняжка?..

— Михась! — позвала Маша и подбежала к мальчику, так и оставшемуся стоять в углу.

Мальчик держался очень мужественно, старался не плакать, только кулаки сжимал, да глазами блестел, да губы закусывал.

— Михась… — она присела рядышком и его обняла. Тот обнял ее за шею и разрыдался громко.

— Почему… за что они так!

— Ну, мама хорошего хотела, наверное… Не понимала…

Гладила его по голове, а тот и захлебывался в слезах и соплях на ее плече.

— Она говорила, что надо денег больше… И что никто не слушает рабочих… И когда они… принесли эти… ампулы, то были счастливые такие! И говорили… что жизнь изменится наконец, и наконец услышат, что они хотят, и тогда заживем… А-а!..

Фрау Фрунзе подошла тихо, обняла их обоих. И тоже плакала, только тихо.

У фрау в это дело с нитроглицерином вмешалась внучка… Вот так люди стремятся к идеалам, борются за свое счастье, но грубо топчут счастье другого, и что в этом идеального?..

Маша гладила по спине обоих и вспоминала его слова. «Позаботься». «Я вернусь». «И женюсь на тебе, трясогузка».

Это… это так естественно, что она даже не обиделась, что он не спросил, что она на этот счет думает.

— Ладно… — пробормотала Маша, — Михась, давай… давай высморкаемся, ладно? Умоемся… Поможешь мне воды принести? Фрау Фрунзе… alles wird gut… Варт позаботится о том, чтобы все справедливо было… Хотя какая тут справедливость… Вставайте. Надо дальше… жить.

Очень повезло, что приближалось время обеда. И кто-то заглянул в лавку, а потом еще и еще, толпами, яростно и оживленно что-то обсуждая, будто в городе происходит революция или еще чего такого. Между делом надо было и отскрести печку, которая Kochofen, и вытащить запекшиеся первые шоколадки, и предлагать к чаю, и выслать Михася за новой партией яиц, шпика, лука, картофеля, моркови, молока, масла… И припахать совсем растерянную фрау Фрунзе мыть посуду.

Позже зашла Жаклин, и все как в тумане, и Маша рассказала ей все, кроме того, что она выходит замуж… И та, конечно, всем нашла слово поддержки, прислала еще партию всяких мелочей с квартиры своего деда на плечах друзей Карла — того никто сегодня не видел, разумеется — и упорхнула.

Собирать материал для статьи у замка, наверное…

Не только родители Михася, но и его дядя участвует в этом безобразии и безрассудстве! Их заберут на какую-нибудь каторгу, а ребенок что? Конечно, ребенок останется у них с Вартом. Даже обсуждать нечего. Только вот… как-то слишком быстро она обрастает…

И Маша расставляла очаровательнейший французский сервис Дюссолье по полкам, и натирала до блеска венецианское зеркало, и жарила оладьи на ужин, и рассыпала по банкам какао, чай и кофе, и улыбалась посетителям, и даже рассказывала сказки о Париже, Китае и Азорских островах…

А вечером заперла дверь, уложила Михася в кровати наверху, сделала какао для фрау Фрунзе и постелила бедной женщине на оттоманке, поняла, что напрочь забыла про ночной горшок, ругнулась себе под нос злостным ругательством «гадство» и поплелась варить шоколад для конфет на завтра. Сегодняшние-то все расхватали…

А на улицу холодно переться. Перетерпит до утра. Варт выходить не велел.

Уснула, свернувшись калачиком на полу прямо у потрескивающей безопасным теплом печки.

Нас четверо — пока еще мы вместе —

И дело есть, и это — дело чести.

Ансамбль «Коробейники». Баллада об опасной дороге.

Маша.

Ей показалось, что она падает, дернулась всем телом, ногой — о что-то гремучее… И проснулась. На дощатом полу, рядышком печка жует свой уголь… Надо будет купить еще.

Маша села и поправила разлохматившиеся волосы. Что… что вообще было и случилось?.. Встала, кряхтя и хватаясь за спину, проверила шоколадную смесь… Схватилась комком, конечно, но хотя бы не подгорела. Начала размешивать, протирая слипшиеся глаза.

И думать.

Очень много дыр в ее теории. Но все же… Подобрала уголек из ящика, который для него так удобно оборудовал товарищ Карла и написала на стене:

Борода прячет взрывчатку в контрабанде.

Постучала себя по подбородку.

Вопрос — от кого? Если найдут контрабанду — все равно ж отберут? Так что от полиции так себе прикрытие. Выходит — вряд ли дело в том, чтоб «спрятать». Скорее — перевезти через проверенных людей, не привлекая их внимания.

Вот-вот, Адлер еще сказал, что Борода, по ходу, вообще знать не знал про нитроглицерин. Значит, прячет Лемешев, что очень логично.