— Мария Александровна, вы всегда полны жизни и света, — подхватил ее ладонь Краузе и поцеловал. А после положил себе на локоть. — Конечно, я с вами. Обещаете, что первая чашка какао в вашей лавке — моя?.

Маша кивнула с раздовольным лицом. Ну, что она может поделать… Только оседлать эту волну хорошего настроения и нестись вперед!

Вартислав.

Фрау Гертруда Фрунзе оказалась не только милейшей женщиной вроде кухарки Ядвиги в замке (пусть та и попрекала его бездушной интрижкой с травницей Хелен Ванн), но и кладезем знаний о современной жизни. А также бабушкой белокурой незамужней внучки, как раз чем-то отдаленно напоминающей юную Хелен.

Варт не любил травницу, да и травница не любила Варта, просто им друг с другом было удобно. Хелен получала защиту и покровительство. А он — всякий раз, как дышать в замке становилось невыносимо, дом Хелен и ее объятия.

Теперь же в замке, как оказалось, канцелярия, ведомство, архивы и холера знает, что еще. Мари вот говорила, даже опера будет. С ума они сошли — такое в замок пихать!

Пруссия или Германия — великая и священная империя, победившая Францию в недавней войне. Некто Бисмарк ушел в отставку, всем заправляет кайзер Вильгельм Второй.

Лина Фрунзе ушла на свою смену на фабрике (!), оставив бабушке свежую газету. Раз образованным людям положено…

Газета дала столько информации, словно воды вместо ушат вылили на него целую бочку. «Кайзер обратился с новогодней речью к Империи», «мир, построенный на силе», «продолжается расфортификация Штеттина — снос устаревших бастионов проходит по плану», «сдается комната», «напряженная обстановка в Южной Африке — интерес Империи к заморским территориям растет», «цены на уголь», «Франция и Англия с тревогой следят за планами германского флота», «скончался талантливый аптекарь Кашпировски, любим, помним, скорбим».

Пока Вартислав пытался осмыслить мировое и собственное положение, заедая бузинный отвар пряником, а фрау предлагала ему пустующую на чердаке комнатку по сходной цене, из квартиры Краузе спустилась Мари.

Следом за ней шел неизменный немец, разумеется, не сводя влюбленного взгляда. Трясогузка спорхнула первой, чуть ли не по воздуху, взметая своей юбкой бурю, подскочила к нему, с разбегу чмокнула в щеку:

— Доброе утро, братец! — и стащила пряник прямо из-под носа. — Рада, что тебе лучше!

В следующий момент она уже обнимала фрау Фрунзе с излияниями благодарности на плохом-плохом немецком, зато искренним до горизонта и обратно.

Вартислав сморгнул. Что это было?.. Коснулся щеки, которую выбрил с утра. Мари сияла, как начищенный сапог.

— Сейчас вечер, — пробормотал он. — Дражайшая сестрица.

Продрыхла целый день.

— А, плевать, — махнула рукой Мари и плюхнулась на стул напротив. — Фрау Фрунзе… te?..

И скорчила умильную рожу. Краузе, не переставая по-дурьи улыбаться, присел на торце стола и попросил у квартирной хозяйки капустного супа, если еще осталось.

— Что такая веселая? — поинтересовался Вартислав ехидно.

Обручилась де?

Хотя с ней и правда будто луч солнца упал в столовую, хоть снаружи и серо. Снег от бурана уже потаял, остатки замерзли, превратились в черноту от угля, которым топят камины в каждом доме на этой странной улице, также следующей моде Парижа.

Теперь есть такая мода «фланер» — то есть когда человек любит гулять по городу. И эта улица — Фалькен штрассе — как раз с той целью создана.

А что. Он долго глазел в окно на соседний дом и не мог поверить, что кому-то пожелалось делать такие вензеля просто так. Не ради князя или короля, или даже кайзера, а просто для красоты и человека.

— Фриц сделал мне документы для лавки, — сунула Мари ему под нос пачку бумаг. — Да и просто… настроение хорошее. Выспалась, наверное.

Еще бы. Она вещала ему что-то про Париж и свой век и интернеты, а сама все больше клевала носом, и в конце концов он ее пересадил на кровать, а сам сел на стул, пошел искать штаны и прочую одежу. Ать — а трясогузка уже натянула на себя одеяло, забралась с ногами и уснула.

Фрау Фрунзе порассказала ему, как самозабвенно Мари ухаживала за ним. Хелен такое бы в голову не пришло. Да и он к ней не пришел бы такой.

И теперь этот поцелуй в щеку… Варт снова тронул ладонью то-самое место.

Мари, прихлебывающая горячий чай из кружки, заметила и насмешливо погрозила пальцем:

— Мы договорились, братишка.

Вообще-то, договора не было. Она требовала, но он согласия не выразил.

— Да, твой жених хорошо постарался, — нырнул Вартислав в бумаги с кучей малой незнакомых терминов.

Мари показала ему язык. А после переключилась на охмурение и так уже расплывшегося инженера:

— Fritz, a chto, mozhno uzhe segodnia posmotret lavku?

После утвердительного ответа воскликнула, обращаясь уже к Вартиславу по-польски:

— Варт, уже можно пойти посмотреть, можешь себе представить? Прям щас!

— Ты не блаженная? — выдвинул Варт скорее из вредности свое давнишнее предположение.

— Очень блаженная. Прям совсем глюки от того, какая glucklich, — разулыбалась Мари. — Govoriu, Fritz, ya takaya dovolnaya! Spasibo vam.

Фриц хлебал суп и только поддакивал да замакивал хлебушек.

Он с ней с ума сойдет. Лавка?.. И она принимает такой подарок от этого слюнтяя, что и меч, наверняка, не подымет?.. А целует его — Вартислава?.. Нет слов.

Фрау Фрунзе ему подмигнула и подлила отвару.

— Значит, истерик сегодня не планируешь?

Мари рассмеялась заливисто.

— Я их вообще никогда не планирую. Но сегодня нет, не должно… Хотя, Варт, ох, такие состояния, когда меня несет, опасные, признаю.

Как великолепно легкомысленно рукой махнула.

— Особенно для кое-кого, кто влюблен в тебя.

— Влюблен?.. — возмутилась трясогузка. — Не преувеличивай! Он просто добрый человек. В отличие от некоторых.

Варт так и поперхнулся пряником. Он, вообще-то, ее несколько раз от смерти спас и все слезы вынес, и он — не добрый⁈. Да он сам не ожидал, какой добрый!

Пальцы сами собрали крошки одну за другой, раздраженно скатывая в комок.

— Для меня опасны — иногда я подозреваю, не биполярное ли это расстройство, — понизила Мари голос. — Ладно, мы пойдем, пока еще светло, — Фриц как раз вытирал мякишем опустевшую тарелку. — Хочешь с нами?.. Я еще по Штеттину не гуляла, только когда тебя несли, но разве ж это гулянье — сама не своя была… А это, вроде, улица, где мне жить доводилось, пусть и недолго… Тут на углу через лет десять кино откроют. И оно прям до моих дней доживет — представь? Самое старое из непрерывно действующих в Европе. Можем посмотреть. Ах, ты ж не знаешь, что такое кино…

Что за вопрос. Он ее с этим хмырем вообще одну отпускать не собирается. Он не просто обручаться полезет, и будет прав. А у трясогузки ни капли здравого смысла. Расстройство. Вот единственное верное слово в ее устах.

And you singing a song thinking this is the life,

And you wake up in the morning and your head is twice a size

Where you gonna go, where you gonna go, where you gonna sleep tonight?

(и ты поешь, думая, что это и есть жизнь,

просыпаешься, а голова идет кругом:

куда ты пойдешь, куда ты пойдешь, где ляжешь спать, когда настанет вечер?)

Amy McDonald. This is the life

Вартислав.

И на мысль не пришло отказаться от прогулки. Коли век угля и металла уж должен сделаться их с «сестрой» домом, нет лучшей стратегии, кроме как отправиться в самое пекло. Вартислав не мог себе представить, что творится там, где шатаются фланеры. И станет ли он одним из них, когда пойдет поглазеть, как живется тем, кто читает газеты?..