— Госпожа…

— Мария Александровна, — улыбнулась Маша так, чтобы ямочки на щеках появились.

Низкий прием, конечно, но на что еще может рассчитывать беззащитная, путешествующая в одиночку девушка? Осторожность, не опускаться до флирта, но и позволить мужчине проявить свое мужское начало.

— Мария Александровна, — расплылся в ответной улыбке Краузе. — Как же я скучал по очаровательной русской традиции пользоваться отчествами!

— А вы долго пожили… в наших краях, как я посмотрю, — тщательно подбирая слова, переключилась Маша на старательный книжный русский, витиеватый язык того века, который требовалось симулировать. — Так правильно говорите, херр Краузе.

Вроде бы так его называли.

Тот очень мягко и снова довольно заулыбался.

— Вы мне льстите, Мария Александровна.

О, как и она скучала по отчествам! До жутиков просто! Аж сердце млеет.

И Краузе почти млел, когда пояснял:

— Мой отец участвовал в постройке Оренбургской железной дороги, так что Россия, можно сказать, моя вторая родина. Все отрочество там провел… А теперь, так сказать, тружусь на благо собственного народа. И скучаю, безмерно скучаю, Мария Александровна.

Интурист, хорошо говорит…

Однако, красноречивый Краузе прервал монолог и спохватился:

— … но что русская барышня делает в богом забытых подземельях Штеттина? Вас похитили? — ткнул Краузе в застывшего за ее спиной Вартислава. — Он правда контрабандист?

Маша обернулась через плечо. Грифич выражал совершенное недовольство ее инициативой. Или просто не любил, когда ее у него перехватывают. Но стоял криво, не мог выровняться. Ромео несчастный. Скоро парацетамол не поможет.

— Нет, что вы, херр Краузе. Позвольте представить — это Вартислав, мой спаситель. Я… упала в Одру и едва не утонула, а он меня вытащил, помог укрыться от непогоды. Там… буран начался, вы знаете?

И даже не соврала ни капельки.

— Упали в Одру⁈ Утонули⁈ — ужаснулся Краузе, пока массовка рабочих позади шепталась и фыркала что-то приглушенно непонятное. Фридриха, по крайней мере, их комментарии не трогали. Сопевший позади Вартислав тоже не дергался. Только когда Краузе сделал к ней шаг. Маша обернулась, но лицо того уже было невозмутимо. Правда, Фридрих в своем целеустремленном движении остановился. — Вам, должно быть, нужно обсушиться, согреться. Могу ли я предложить вам свой скромный кров, Мария Александровна?

Вот, правильное направление мыслей! Внутри все зааплодировало и запрыгало от радости.

— Вы были бы очень добры, херр Краузе…

— Прошу вас, Мария Александровна, зовите меня Фриц — этого достаточно.

Прямо впору вспомнить наставления мамы Скарлетт: «Только цветы и конфеты, дорогая». Краузе так мил, что придется это дело держать в памяти. Цветы и конфеты — это хорошо, но сейчас все же есть задания понасущнее…

Мда.

Еще и Фриц. Кто б подумал, что это просто уменьшительное от Фридриха.

— Фриц, не хотелось бы вас обременять, но Вартислав еще и ранен. Лекарь бы… доктор… — тьфу, как они тут называют врачей⁈. — пригодился тоже…

На всякий случай Маша моргнула ресничками несколько дополнительных раз. Но прусу это было ненужно — в данную эпоху помогать дамам вообще считалось за честь, что прекрасно. Он уже что-то приказал своим, пригласил Машу следом в ту самую дыру, подал руку…

Какой хороший век, все же.

— А что будешь делать, когда твой хахаль увидит твои парусиновые штаны? — ехидно прошептал Вартислав и испортил всю малину.

Маша запахнула плед покрепче, вымученно улыбнулась Краузе и проигнорировала ладонь.

Заноза Варти. Чтоб он заржавел. Правда, когда он в дыре опасно завалился на бок, Маша решила, что пусть ржавеет на здоровье, но не так и не сейчас все же.

Каждый сам выбирает то, что ему нужно:

Искать, обрести и опять потерять.

Нам в нынешнем душно, грядущее чуждо,

А прошлого вновь не отнять.

Оно смотрит мне в спину, мешает проснуться,

Стирает границы, рисует миры.

Там город, куда нам уже вернуться,

На той стороне от стены.

Ясвена. Одно но.

Виадрус.

Перкунас совершенно не знает совести, это давно известный факт. Зазнался, верховный бог Балтики. Но ворваться шквалом прямо в залив, в его, Виадруса, владения и покушаться на его же пару питомцев⁈

Да за такое стоит собрать весь пантеон против! На Одре ворочу, что хочу!

Виадрус так вскипел, что ушел на дно прежде, чем питомцы осознали свою новую реальность. Все равно без него бы утопли, а он еще довез их до человеческого жилья. Не дети чай.

Революции, разумеется, поднимать нечего — все равно Виадрус лишь местный дух, Перкунас — несоизмеримо и неизменно выше. Начинать войну, которую проиграешь — глупо. Но обидно, все равно обидно!

Да и надо отдохнуть от этой сумасшедшей девчонки с парацетамолом и неустойками. Хоть парень нормальный, вроде как. Только наи-ивный… Как он с ней справится-то? И не проворонит ли? А если в кого другого влюбится, не в Машу Александровну Ветрову?..

Любопытство таки вытянуло бога реки на поверхность тридцатого декабря тысяча восемьсот девяносто пятого года, но там был лишь снежный безнадежный буран, скапливающаяся шуга на поверхности и пустая лодка болталась в камышах.

Виадрус не ожидал. Забыл, что людей ведь все к земле тянет. И пусто как-то вдруг сделалось… Нечто он уже своих питомцев не увидит?.. Что с ними теперь?.. Как их обратно приманить?.. Даже если парацетамол в реке сыщется?..

За корону что-то зацепилось. Раздраженно смахнул рукой: сотка с лицом польского короля из времени истеричной женщины Маши.

Вартислав.

Трясогузка увлеченно щебетала с не менее увлеченным тощим Краузе, но накидку не снимала. Даже руки его не приняла, запахнулась покрепче. Но что-то такое витало между ними, что и рабочие, и он сам не могли не приметить.

— Влюбился наш херр Краузе, — сообщил Отто, с сокрушением качая лохматой головой.

— В первую встречную, а еще интеллигент.

— Да это только слово такое, а на деле они обычные люди, Карл. И что, что чертежи читают, а Хакен им расфортификацию доверяет? Как дети же — сам погляди. А если она табак толкает без налога?

— Или это она подстрелила шуцмана на Фалькен штрассе во время погони.

— То мужик был, не баба!

— Так у этой такие обкоцанные волосы, что за парня и сойдет издалека. А инженер растаял наш. На пустом месте!

— Потому что военного надо было брать, а не вырощенного в русской Сибири. Что там они в культуре и военном искусстве разумеют?

— Да ладно, Краузе просто во время инцидента тут не было, только сплетни слышал, а беду нашу в лицо не знает, вот и беспечный такой.

— Посмотри, трещат как. Не затыкаются!

— Но этого уж сдадим полицмейстеру! И пусть выясняет!

Вартислав набычился — говорили о нем.

— Еще посмотрим, — процедил он недовольно, многозначительно опуская руку на пояс.

Потому что никуда он сдаваться против воли не будет.

— А что ты забыл в подземельях, если не бездомный и не контрабанду толкаешь?

— А может, и бездомный.

— Одет больно хорошо.

— И не по-нашему!

— Ты тоже не на бал нарядился, Карл, — отрезал Вартислав. И поинтересовался: — А что из контрабанды толкают нынче?

— Да что… какао — шоколад моден нынче. Табак, соль, кофе, морфий…

— Ты, ему, Карл, не болтай, а то сам как дите-инженеришка. По что знаешь, что за парень, а все ему сдаешь?

— Полицмейстер разберется, что у них с документами, и никакой Краузе не спасет, — зыркнул исподлобья сверкнувший седым виском Отто. — В каталажку, коли что не так.

Вартислав ненавидел ощущать себя ходящим по лезвию кинжала. Причем босиком. Как сейчас.