В конце концов, почему его так должно сердить, что у этих дураков все сложилось?.. Потому, что уже не посидит с ней у камина?.. Посидит, он же младший брат. И контрабандистов все равно выследит. Пойдет в подземелья, заодно брошь поискать. И перережет всех, если сотрудничать не станут. Только найти дагу, которую отобрал этот чопорный немец со странными понятиями чести.

Вот только тогда он ее не поцелует никогда кроме как в лоб… Но не велика беда. Пригладил вихор на затылке. И сунул нос на лестницу.

Но его остановила возбужденно горящая щеками Мария.

— Нам надо встретиться с бородой!

— Что?..

— Там, в записках, было с большой буквы «Борода». Тут не надо быть экспертом в детективах, чтобы понять, что это прозвище. «Орион» — это точно Грюнвальдская площадь.

— Грюнвальдская⁈.

Опять они чествуют поражение тевтонцев⁈.

— Ну, ее еще не существует — я едва не спалилась… Сейчас ее только планируют строить, будет носить имя кайзера Вильгельма — Краузе видел планы в ведомстве, там пока едва сровняли с землей форт, и всюду грязюка. А вот в моем Щецине она уже есть, как главная их трех площадей, которые построены под тем же углом к Одре, что пирамиды Египта — поверье из астрологии, связанное как раз с созвездием Ориона.

— И?..

Они там все в будущем так путано говорят и думают?

— И — если кто знает про этот план — то название места явки отличное. И «черный Роберт» — что это, как не какао-бобы? Был такой торт «Негр в пене», и он как раз про какао, а уменьшительное от «роберт» по-русски звучит как раз «боб»…

— Мари?

Теперь она вернулась к укладу «блаженная».

— Знаю, — она махнула рукой, излишне весело и возбужденно, как для такой тяжелой ночи, — все это догадки, но мы ведь проверим, правда? Краузе я уговорила не заявлять про нападение в полицию — нечего, чтоб они нас начали подозревать, как он… Он и так, кажется, не уверен, что это не я… А дело оставить так нельзя — иначе фрау Фрунзе в опасности, да и нам придется оглядываясь ходить, а нам еще жить здесь… И лавку вот держать. Так как — ты согласен?..

Ну… что он мог сказать? Мало того, что в ее рассуждениях было рациональное зерно, так еще и отказать трясогузке Машеньке Вартислав оказался совершенно не в силах. Раз уж они с инженером не про свадьбу говорили.

Надо будет втихаря поменять свой документ с безобразного Ветрова, который младший брат.

Даже если взорвать весь душевный боезапас,

Пробить пространство и время, мне не вернуться туда,

Куда смотрит и смотрит мой странный упрямый компас,

Где по тонкому льду все бегут дней твоих поезда.

Мельница. Dreadnought.

Виадрус.

Виадрус не ведал, что так бывает, но он и вправду не находил себе места от волнения. Неужто его питомцы, его драгоценный эксперимент взял и загнулся там, на суше, где эти их дома и замки?.. Пять дней прошло, новый год вступил в права, он несет вахту по всей померанской Одре этого тысяча восемьсот девяносто шестого вместе с рыбами — и ни слуху, ни духу!..

Так нечестно, он так не играет! И ведь дал им второй шанс жить, а они — профукали?.. Что за люди, что за…

Но вот — свершилось. Мимо обледеневшего по окончании оттепели железного моста, где куковал продрогший бог, ступая осторожно и едва ли не робко, крался княжич-бастард. Вартислав как его там Грифичев. Ступая неловко по скользкому каменному откосу, воровато оглядываясь на темную массу портовых складов с ржавыми кольцами, на верфь, уже задымляющую котельным паром серый рассвет. Крепче запахиваясь в плащ, зябко, втягивая голову в плечи.

Вот именно — он сам тут озяб, высматривая жмурика! А тот и не почесался.

В такое утро у причалов праздных гуляк уже нет, шумных торговцев — еще. Только сонные рабочие спешат на мукомольню, лесопилку и всякое такое их местное. Вонючее, смольное, черное. Спешат и видят последние сны, обычно про еду или премию.

Виадрус настолько был рад видеть питомца живым, что даже подкинул бы беднягам Машину сотку, только та пока не в ходу. Тихонько ломая некрепкий лед у откоса, подгреб поближе.

Вартислав Грифичев остановился у вмерзшей в деревянный причал старой баржи, прищурился в сторону моста — а оно да, от газовых фонарей, которые скоро гасить пора, лед на железе кажется бриллиантами из древнего сказания. Или янтарем из чистым слез Юрате. Повел носом и поморщился, смахнул рукавицей с плеча копоть.

Только вот был он один, тут что-то не сходилось. А ну как Машуля Ветрова каюкнула? Обидно было бы.

— Где женщину потерял? — уточнил бог сварливо.

Княжич едва не подскочил на месте и не скатился в реку. Снова. Только вовремя раскинутые руки спасли от падения на льду с вытекающими из того последствиями.

— Второй раз вытаскивать не стану, — предупредил Виадрус, оглянулся по сторонам — чай, не видит никто? — и подтянулся об относительно толстую льдину. — Куда оба сгинули? Со свету старика сведете!

Вартислав.

Выскользнуть из Марииной лавки удалось уже под утро — взбудораженная своими «детективными измышлениями» и «дедуктивными методами» трясогузка даже дышать ровно не умела. Надо было видеть, насколько поражен был ее поведением возлежащий на оттоманке Краузе — так он велел называть этот диванчик с подушками, на подобие турецкого. Даже больше напуган, чем собственной пустяковой раной.

Зато Мари развила целую огромную теорию про русских контрабандистов, вспомнила все, что могла — кто б знал откуда — о подземельях, подпольях и перестрелках, поножовщине и работе под прикрытием. Она фонтанировала идеями и рассказами и не затыкалась. Пока Краузе не вспомнил про пучок сушеной мелиссы в сумке, и Варт заварил ей побольше, уговорил выпить, спел пару колыбельных, что пела ему в незапамятные времена мать, обнял и гладил по растрепавшимся из заколок волосам, пока та наконец не засопела, не размякла и не перестала пугать несчастного инженера.

Фриц Краузе уступил Марии оттоманку, накрыл одеялом, на котором так хорошо сиделось у камина, и нежданно-негаданно заявил, что раз уже может ходить, то пойдет домой. Мало ли, как там фрау Фрунзе. Да и Марию Александровну компроментировать не хочется.

Впрочем, Варт предполагал, что романтик-инженеришка просто попытался сбежать. От странного зрелища, к которому он сам уже привык и даже прикипел — трясогузки с ее заморочками. А что бы было, если б немец женился без оглядки, как зарекался?..

Вот-вот.

С глаз долой, из сердца вон. Руки прочь от его бедовой сестрицы. Она ему самому нужна. Пес пойми, зачем.

Оставлять ее, конечно, в лавке одну было не слишком безопасно, но Варт предпочел бы докопаться до контрабандистов сам. А для того — она права — следовало их найти. Звезды на поясе не звучали как довод, а вот попасть в подземелья, где все началось, стоило. И оставить им послание. Нет туда хода лучше, чем старый тайный коридор Грифичей. Вместо даги Вартислав вооружился кухонным ножом и зорким глазом.

Берег изменился до неузнаваемости. Он специально спустился прямо к реке от собора Святого Иакова. Тот самый уродливый железный мост, постройки большие и малые, и все кипят, горят, пыхтят, выдыхают черный или серый дым. Вместо костров, что они жгли, чтобы согреться. Фонари, похожие на те, что на Фалькен штрассе, ничего общего не имеют со смоляными факелами. И каменный помост, деревянные причали, сваи, нагромождение плавающих средств, название половины которых он и угадать не сможет.

Укрощенная Одра. Не о том ли они мечтали, когда прогнивали сваи, а весной берег превращался в непроходимую жижу?

Варт остановился у моста. Безликие серые люди спешили мимо, пряча носы в поднятые воротники плохоньких курток. «Рабочий класс», как их называли во вчерашней газете. «Отмечается активность агитаторов среди портовых рабочих. Власти призывают к бдительности, берегитесь брожения умов!», «штеттинские верфи продолжают укреплять значение города как опоры морской мощи Империи, кайзер выражает благодарность».