— И он тоже не согласится! — рассердилась Маша мгновенно и даже бухнула кулаком, вскакивая. — Вы посмотрите на него, комиссар! Он до двери дойти не может.

— Переведите мне, что говорит ваша сестра-фурия?

Вартислав мотнул головой, вместо ответа комиссару нашел нужным возразить разъяренной Марии:

— Я могу, вообще-то! Только антипиринчик принять и…

— Никакого антипиринчика! Боль-нич-ный! — снова кулаком по столу стукнула, и молнии из глаз летят. Главным счетом в него, а потом уж в Адлера. А Краузе достаются уже лишь осколки. — Посылайте кого-нибудь другого, комиссар. Он же концы отдаст. И останусь я одна на белом свете. Fritz, perevedi, bud' dobr!

— Не сгущай краски, — поморщился Варт. — Ничего не отдам я концы.

— Не хочу проверять, дорогой мой.

Но Варт уже не слушал. Сейчас не до страстей, знаете ли. Фриц Краузе тоже вместо полного перевода занялся любопытствованием:

— А того контрабандиста с бородой вы допросили, комиссар? Кому он вез взрывчатку? Собрать из нитроглицерина еще надо уметь, чтобы не убиться.

— Он не скажет, — покачал Варт головой, складывая руки на груди.

Знает уже этого медведя.

И все равно пойдет. Адлер прав. Медлить нельзя. Одно дело взрывать крепостные валы по дотошным расчетам Краузе, другое — когда за дело берутся бродящие умы.

Но куда идти, как действовать, кого спрашивать?.. Лину? Он мог бы попробовать… Она ведь похожа на Хелен Ванн — добиться ее расположения не должно быть сложно…

Адлер тем временем возразил:

— Он не знает. Конечно, ни один мускул на его лице не дрогнул, но могу поклясться — Борис-Борода не знал про нитроглицерин.

— А хозяин «Черного якоря»?

— Божится, что не представляет, кто, не представляет, как… А под действием пива кто чего не болтает только. Мы обыскали кнайпу от подвалов до чердака — ничего.

Кажется, комиссар был в абсолютном тупике. Впрочем, Варт вряд ли справлялся лучше. Если диверсия планируется в скором будущем, он с планами охмурить Лину Фрунзе может не успеть…

— Но ведь он и правда знать не может! — вдруг воскликнула Мари. Села обратно на стул, закивала, поясняя: — Борис-Борода просто доставлял товар: по заказу или без — мы не знаем, но не в том суть. Лемешев описывал и отвозил на передержку, оставляя указания в плаще в подземелье, а покупателя искал кто-то другой — Борода ведь узнавал, кто покупатель, уже на месте встречи — по плащу… Помните? Он так узнал Василия… И если бы он знал, кто покупатель, не нервничал бы, что никто не идет, не был бы готов согласиться на наше абсурдное предложение… Нет, он не может знать… Лемешев! — щелкнула она пальцами.

— Что Лемешев? — всей мужской компанией воззрились они на Мари.

Трясогузка была в ударе.

— Он тоже связан с «Черным якорем». Помните, что говорила Жаклин? «Выступал по пятницам там против кайзера». О, Жаклин была бы рада все это услышать… Статья бы у нее вышла, что надо! Василий покупал какао бобы — он о нем только и шумел, да и типаж не тот. Нитроглицерин Лемешев оставил для себя. Другого покупателя на посылку не было. Раздела посылки не было. Он знал, что опасный груз в безопасности в соломе у Петра, и потому не торопился. И он умеет обращаться с взрывчатками — ведь помогает на расфортификационных работах. Нет, если уж спрашивать — то Дмитрия Лемешева.

Надо было видеть, как трясогузка была довольна собой. Потому что они все были ошеломлены в первую секунду.

А потом Варт вскочил, совершенно забывая о колене и ребрах.

— Пойду его допрошу. Комиссар, вы со мной?

Комиссар Герман Адлер медленно проговорил, возвращая себе дар речи:

— Мы его выпустили этим утром. Его отец внес залог… — вскочил, едва не опрокинув за собой стул и чашку на столе. — Ветров, мы немедленно отправляемся в мясную лавку.

— А кто такая Жаклин? — праздно полюбопытствовал Фридрих Краузе.

— Никто никуда не отправляется, комиссар! — подскочила и Маша, переметнулась к Варту, схватила за рукав. — Точнее, может быть, отправляетесь вы, но не мой… брат.

Напряженная тишина возникла лишь на секунду.

И в ней неожиданно раздался отчетливый шепот всеми забытого Михася:

— Вчера… папа и мама принесли домой… связку прозрачных ампул. Таких… размером со стакан.

Мальчонка послушно обмахивал газетой со стола бледную как смерть фрау Фрунзе.

В дальней стране, укрытой зимою,

Ты краше весны и пьянее лета.

Мельница. Королевна.

Вартислав.

Мясная лавка оказалась закрыта. Соседи сказали, что Лемешев и сын собирались в Берлин, продавать свой вюрст на ярмарке. Поезд отходит… да уже отошел, ровно в полдень же, херр инспектор, сами знаете.

Адлер в доме Михася и Дарьи тоже не нашел ничего. Родители ушли на смену.

Так что оставалось идти на верфь и найти их. Дарья и Филип Прохоровски… И Лину — может быть, ее переубедит состояние бабушки. И девушка расскажет, что и к чему…

Только вернулся в «Грифон» за плащом: внезапно заинтересовавшийся следствием Краузе отпаивал на оттоманке фрау Фрунзе. Обеспокоенная Мари ходила из угла в угол, обхватив себя за плечи.

Встрепенулась, едва он вошел. Схватилась за рукав.

— И что?..

Мотнул головой.

— Лемешевы уехали. Или скрываются.

— И что теперь?.. Тебя… отпустили?

— Дело не в «отпустили». Теперь мне нужно на верфь. Дай, возьму плащ.

— Варт, ты… ну куда ты пойдешь такой на верфь⁈. А если… Если перестрелка будет? Я понимаю… служба, да и ты — воин, но все же…

— Мари, — он взял ее за плечи, заглянул во встревоженные мокрые глаза. Отер непролитые еще слезы большим пальцем неловко. И они все же выкатились на щеки — две большие и прозрачные. — Я не знаю, что будет там… И что такое нитроглицерин, и что с ним делать. Не знаю.

— Вот и не ходи, — всхлипнула Маша. — Как я буду без тебя.

— Ты же понимаешь, что я не могу не пойти.

— Понимаю… — кивнула она, — и от этого еще хуже. А… если ты не вернешься больше?

— Я знаю, что «Грифонъ» остается тебе. Что ты справишься. Что есть те, кто поддержит. Ты не будешь одна, даже если я не справлюсь. Такие девушки, как ты, Мари… рождаются раз в сотню лет. Ты не будешь одна.

— Не говори чепухи! — воскликнула Мари, ударяя его по плечу легонько. — Ты обещал быть рядом, не кто-то другой! Забыл разве?..

Варт тихо засмеялся. Вот же трясогузка… Покачал головой.

— Иди сюда. Мне надо что-то тебе сказать.

Взял за руку и, хромая, повел к стене, где она клеила их вчерашнюю чепуху. Взял уголек и накарябал на проклятой кириллице, прикрывая рукой:

R ТЕБR ЛЮБЛЮ, МАША.

— Вот.

Мари сначала нахмурилась, а потом только издала неопределенный звук, зажала ладошками рот, хихикнула. Застыла, не отрывая взора от его кривой писульки. Только биение сердца. Кажется, он слышал.

А потом сглотнула слезы, отерла кулаками, снова стирая тональный крем и обнажая синяк. И посмотрела на него.

— Я обещала тебе кое-что… если ты научишься читать кириллицу…

И встала на цыпочки, потянулась губами. Варт отстранился, накрыл их ладонью, мягко улыбнулся.

— Но я полагаю, что заслужил немного больше. Я научился не только читать, но еще и писать.

И прижал к себе за ту самую запретную талию, со всей этой ее юбкой из не то бархата, не то шелка, и тонкой блузой в кружева, выскакивающими из коротких волос шпильками, дрожащую, упрямую, горячую и тающую в его объятиях, и поцеловал крепко-крепко, сладко, томительно, страстно, как в первый и последний раз.

Потому что это первый раз, а впереди бой, и он может оказаться последним. Варт — воин. А трясогузка… а трясогузка — колдунья, потому что оторваться от нее он не может, только прижимать крепче и крепче, будто не осталось между ними больше ничего. Ни времени, ни отличий, ни…