— Дом сожжешь, — пожурил ее Вартислав.

Хотя трясогузкино общество его скорее порадовало. Все же, видимо, правы Писания: двоим лучше, чем одному. Есть и как согреться, и есть как подняться.

И все равно надивиться нельзя: вот просто она есть, и словно жизнь светлее становится. Даже хмыкнул думам своим.

— Может, так и было бы лучше, — проговорила трясогузка. — Тебе хоть не поплохело?

— Я, Мария, бывалый воин, — хмыкнул Варт.

— Будто бывалым воинам плохо не бывает.

— Теперь только хорошо будет. Я же говорил. Сама как? Бледная как смерть.

Мария пожала плечами.

— Странно это все… Получается, этот… «ассасин», как ты говоришь, украл мой плащ? То есть, тот — из подвала?

И вдруг закрыла рот ладошкой и выпучила на него глаза, полные отраженного огня:

— Слушай… а вдруг… ну, помнишь, все говорили про контрабандистов?.. А если это их плащ был? Я вообще сначала думала — пледик, а потом там карманы нащупала… С бумагами. Такой странный он все же плащ, пусть и с тесемочками, я их развязала, а они…

Вартислав уже собирался упрекнуть девицу в чрезмерном воображении и словоблудии, но слово «бумаги» заставило его насторожиться.

— Бумаги?..

— Ага… шелестело что-то в карманах… Я тогда заметила, в потайном ходу, после взрыва.

— И что на бумагах?

— Да откуда ж я знаю. Я не смотрела.

Не смотрела⁈ Как можно надеть чужое, обнаружить в кармане документ и не посмотреть⁈. Бумагу зря не марают! И за нее частенько убивают.

— Плащ лежал в замурованном коридоре…

— Да, но там были крысы и эта вонь — могло быть их тайное укрытие, — закивала Мари головой.

Вартислав прикинул. Так себе расстановка сил, если Мария права… То в плаще бумаг не найдут. Фрау Фрунзе во время стирки не могла не проверить карманы — бабка Ядвига тоже вечно вытряхивала все. Следовательно… Если все так, и контрабандисты придут к такому же умозаключению…

Как они, холера, поняли?.. И что было на тех бумагах?

— Я должен идти, — с сожалением пришлось подняться.

— Как⁈ — воскликнула Мари, хватаясь за край его плаща. — А я… ты оставишь меня одну?.. А если…

— Это теперь твой дом.

— А как же осада?..

Цеплялась, как утопающий за соломинку. Такая жалкая.

— Мари, — пришлось присесть на корточки, положить ей руку на плечо, заглянуть в глаза. — В плаще больше нет того, за чем наверняка охотился этот лиходей и за которые был готов убить. Ему ведь не укрыться от холода было нужно? Фрау Фрунзе его выстирала, а как думаешь — что она сделала с бумагами? И сколько времени понадобится ассасину, чтобы это понять и пойти к ней?..

— А… а если он подумает, что они у меня, а не у фрау Фрунзе? Или у Фрица или еще что…

Слезы едва не катятся. За что ему так повезло с девичьими слезами нянчиться, а?.. И вроде и бесит, а вроде и пройти мимо нельзя, и чтоб не плакала, все сделаешь. И когда плачет, и когда смеется, рядом хочется…

Странно все это. Опасно привыкать к человеку рядом. А он прикипел к ней вот… и было бы за что!

Ладно. Может, на уважаемую широкую улицу и квартирный большой дом ассасин так просто не сунется. Вартислав толкнул Марию на ее одеялке коленом в плечо.

— Подвинься. Холодно на полу сидеть. А я ранен.

Она расцвела улыбкой сквозь таки покатившиеся слезы.

А еще жаловалась, что младший. Не верьте женщинам — они изменчивы как балтийский ветер.

Не важно где ты родилась, в каком краю,

Я всякий раз тебя из тысяч узнаю.

И всякий раз я убеждаюсь лишь в одном:

В тебе мой мир, в тебе мой дом.

Марко Поло. Ветер в волосах.

Вартислав.

Огонь трещал так, будто не осталось на свете ничего срочного. Ну, пырнули неповоротливого влюбленного — что страшного?.. Вот, его — Вартислава — тоже не так давно пырнули, еще и в зимнюю реку выбросили, и ни сделать с тем ничего не удалось, ни смысла в том не оказалось никакого. Осталось все позади, ни одна из тех бед не имеет больше значения. Смешны людские заботы…

Варт не то, чтобы размышлял. Не имел такой привычки, коль не случалось конкретной задачи. А что сейчас? Вероятно, от Марии заразился пагубным пристрастием. Толочь мысли как воду в ступе.

Даже хмыкнул тихонько, и ее плечо рядом с его вздрогнуло, и она будто очнулась. И — конечно же — сразу заговорила. Глубокомысленно так:

— Тебе тоже это все кажется будто не до конца настоящим?

Не смог не спаясничать, не отрывая глаз от огня:

— Что? Нож? Или инженер?

Трясогузка почему-то негромко рассмеялась и легонько ткнула его локтем в бок.

— Ах ты остряк! Хотя они тоже. Что, вообще, в нашей жизни настоящее? Ведь иногда кажется, будто все… приснилось. Вот наша прошлая жизнь была так важна, мы решали там важные проблемы, а теперь что?.. Теперь из нас — брат и сестра Ветровы, разлученные в детстве, заложники судьбы из далекой Российской империи, а у тебя вообще родное село тутошнее сгорело… И о своем официальном прошлом оба знаем не чтобы слишком много. А то, что было настоящее — оно было или нет, вообще?..

И да — он точно заразился. Подумал ее мысли уже до того, как она сказала вслух. О, горе.

— Я не просил твою фамилию. Мужчина дает женщине свою, знаешь ли. Не наоборот.

Только у него своей не было никогда. Разве что Грифичевым псом величали. А теперь… Ветров Варфоломей Александрович, Господи, прости. Мало того, что бастардом остался, так теперь еще иноземец. Но кто же еще, как не…

Сколько это будет продолжаться⁈. Он давно не был занят делом. Верно, в том и его беда. Что дал девице схватиться за вожжи. Вот пошел бы фрау охранять…

Но он не пошел. Смалодушничал, с ней посидеть захотел у огня.

— Ну, уж прости. Это было проще, чем объяснять, что ты померанец, а не полянин…

— И про брата и сестру тоже было не обязательно, — буркнул Варт и отобрал у девицы кочергу, которой она то и дело ворошила поленья.

Чем бы дитя не тешилось.

— А это почему? — трясогузка хитрó заглянула ему в лицо снизу.

— Потому что… — захотелось ей ответить как-то с огоньком, — потому что я научусь однажды читать кириллицу.

Варт коснулся губами ее теплого лба. Мари так и возмутилась, отпрянула, схватилась за оскверненное чело и давай тереть.

— Эй!

— Ты тоже целовала меня сегодня. Око за око, зуб за зуб. И я не оттирал щеку как от грязи.

И так весело сделалось. Хотя — вообще — он предпочел бы поцеловать ее не в чело и не по-братски.

Мари хищно сузила глаза. Что это происходит между ними? Такое… настоящее? Не страсть, не влечение, не игра, не матримонии…

Что-то исконно человеческое.

— Думаю, Мари… ты… или, — ладно, — мы слишком много думаем. Надо просто жить, пока живем. И настоящее — то, где мы сейчас. Завтра будет свое. И о нем гадать нет смысла.

Она воззрилась на него как-то так странно и пристально, будто он тут мудрец, а не бастард. Вообще… Варт и сам удивился. В целом он всегда так и делал, только… не потому что был жив. А потому что было нужно. А с ней и в этом странном веке… Гм.

Хотя об ассасинах погадать стоит, только не в неведении. А утро ж вечера мудренее…

А еще она приоткрыла губы и ничего не сказала. Что это, как не приглашение?..

И с койки Краузе раздался стон. Чтоб его, вертопраха!

— Фриц, — прошептала ему Мария, будто бы извиняясь. И с трудом оторвала пристальный взгляд, вскочила, опираясь ему на больное плечо и заставив поморщиться — умышленно ли?.. — вихрем пробежавшись юбкой по спине, сразу покрывшейся мурашками через узкий свитер… — Fritz, vi kak?..

Маша.

Лапушка-инженер очнулся очень вовремя. Потому что иногда этот младший брат смотрел на нее совсем не так, как… братьям положено. И хуже всего, что где-то там, в первозданном внутри она была не против. Но как же рассудок?.. Он младше, он бедовый, он совсем другого склада ума и покроя. На него можно положиться, с ним поворчать и поцапаться, помириться, и… больше не надо ничего. Про Париж поговорить, на Виадруса пожаловаться, в жилетку всплакнуть. Которой нету у него…