Он потянул плащ, зацепившийся за стену пыльного каземата, которого не мог припомнить.

— А отчего, Отто, говоришь, рвут бастионы? — полюбопытствовал князев сын. Потому как ведать — значит держать мир в руках.

Седой рабочий хмыкнул, поравнявшись с высоким Грифичем. На пол-головы ниже, а видно, среди подрывников — старший и главный.

— А я и не говорил почему. Бургомистр приказал. Газет не читаешь?

Знать бы, что такое газеты. Может, Мари знает?

Однако, Мари была занята тем, что разглядывала казематы, краснела русским комплиментам Краузе и плела собственные кружева лжи.

— А ты читаешь?

— Каждый образованный человек читает.

Выходит, и Отто — образованный? И лазит взрывать подземелья?.. Но любой человек рад показаться умнее, чем есть.

— Так расскажи.

— Да что рассказывать… Штеттин растет, Парижи всякие османские теперь модные, площади их звезды… Сходят с ума в империи, а кайзеру что делать остается? Вот и решили стены сносить, город расширять. А мы люди маленькие. Вон… инженера прислали нам все рассчитывать. А он бранит нас только. Ценности де исторические повредили!

— А по мне, — вмешался Карл, — так это убежище контрабандистов было. Ящик видели? Я бы покопался.

— Полицию пришлем, они покопаются. А контра мы сцапали и так.

— Я честный купец, — возразил Вартислав спокойно.

Хотя, поймай он кого в казематах, тоже на дыбу бы сначала потащил. Эти еще милосердные.

— А если бы открыли ящик, — влез третий рабочий, — то могли бы поживиться табачком или что там лежит. Если бы Краузе в амуры не пустился!

Ход превратился в лестницу, и для Вартислава начался ад. В голове застучало, а едва приложился левым боком о стену, боль охватила зверская.

Париж — это ведь город на юге, где сидит король Франции и где вечные беспорядки на почве религии?..

Он стиснул зубы, несмотря на то, как опасно качнулся сумрачный мир.

— А что Париж?

— Да выставки у них там всемирную. Башню — как его? — щелкнул пальцами Отто. — Так после одной и не разобрали.

— Эйфеля, — подсказал молодой парень. — Железная… — протянул он мечтательно. — Символ настоящей инженерии! Вот бы с ним поработать!..

Железная башня?.. Вартислав схватился ладонью за стену, но не поймал. Этот век помешан на железе, он так далек от жизни… И таково будущее?..

— Не болтай ерунду, Лео. Это символ революции.

Революции?..

— А это не ерунда. Будущее — в республике, — заартачился юный Лео. — И хватит на херра Краузе нападать, вот он бы со мной согласился. Херр Краузе!

Инженер обернулся одновременно с Марией, а Вартислав тихо возрадовался, что лестница закончилась. И за подвальным окном — мостовая хорошо знакомого рынка, заметаемого метелью, синий дом, где жила Хельга Ванн со своими травами…

— Херр Краузе, скажите, — потребовал Лео, — что Эйфелева башня — шедевр? И не надо ее разбирать, и она станет символом нового времени?

Судя по лопотанию, Краузе перевел Марии вопрос молодого рабочего. И трясогузка не могла не отозваться,

— Natürlich, — с готовностью закивала своей короткой шевелюрой.

И их взгляды встретились. Во взгляде Мари промелькнуло беспокойство, складка пролегла по лбу.

— Я поддержу Марию Александровну, — согласился Фридрих Краузе, тщательно отряхивая манжеты и рукава. — Эйфель бросил вызов старым традициям. Пусть он и построил башню ради выставки, но она останется надолго.

— Просто гугенотов прикатило много, вот и модно, — пробубнил Карл. — Мануфактуру разводют. И потому Париж им всем подавай на севере Германской империи.

А он смотрел на Мари, и Мари на него, пока Краузе доказывал, что некто Эйфель с железной башней — гений. Но камень ведь крепче железа, в чем же его талант гения?..

— Это правда? — пробормотал Вартислав на польском, словно это имело значение. — Про башню?

— Он на всех открытках Парижа, — подтвердила Мари. — Варт, ты живой?..

Вспомнила таки.

— А то как же, — хмыкнул он.

И, сделав шаг к стене, споткнулся и растянулся на каменном полу.

Маша.

Вартислав упал неожиданно, но предсказуемо. Прямо под ноги прусам. Маша не выдержала и вскрикнула, забывая про стратегическую важность кутания в плед.

Кстати, в пледе явно были потайные карманы, всю дорогу шелестели.

Бросились к Варту они с Фрицем одновременно. Маша сразу полезла под плащ, расстегивая диковинную серебристую брошь с изображением птичьей волосатой головы.

Грифон?.. Та брякнула о камень пола и потеряла значение. Расстегнуть куртку, добраться до раны.

Добраться, и что?.. Что она знает и умеет о ранах?..

Краузе тем временем проверял дыхание и подтверждал очевидные вещи:

— У него лихорадка.

— Да, да, он ранен, куда-то в плечо, — всхлипнула Маша, безуспешно копаясь в диковинных застежках Вартовой куртки.

У нее и современных мужчин раздевать опыта нет, куда там средневековых! Она совершенная бездарность!

— У него такая странная одежда, — пробормотал Фриц, мельком взглянув на Машу, и… брови поползли у него наверх. А потом инженер стыдливо отвел потемневший взгляд и закашлялся. — Вы… Мария Александровна… прикройтесь накидкой…

Маша поняла, что забыла про пледик, успешно упавший на пол. А подрывная бригада с нескрываемым интересом осматривает ее джинсы и все, что уходит под куртку.

Нет, ну серьезно⁈. Их смущают ее ноги, ю?.. Ох уж этот девятнадцатый век, по всем остальным критериям она одета более, чем скромно!..

— Амазонка выглядит похоже, — беззлобно отбрила Маша, но накидкой прикрылась. — Можно подумать, вы не видели женских ног, Фриц. Пришлось одеться в то, что было… доступно. Я же говорила вам, что со мной случилось!

Нападение — лучшая защита. Фриц Краузе мигом пошел на попятный.

— Мария Александровна, я…

— Доктора лучше зовите, — поджала Маша губы. — Мой спаситель еще и… мой младший брат. Просто… мы воспитывались отдельно, только вот… перед катастрофой и узнали. Я… к нему ехала, а тут такое…

Она прикрыла лицо ладонью вполне искренне, вместе с тем отдавая себе отчет, что это чистой воды манипуляция.

Ну, а что еще девушке делать во враждебном мире?.. Каждый выживает, как умеет.

— Хорошо, — наконец сказал что-то по-настоящему дельное Фриц Краузе, — сейчас я им скажу позвать фельдшера ко мне домой. И мы его перенесем. Вас… не скомпроментирует отправиться ко мне?.. А я переночую у приятеля.

Маша сглотнула в горле комок.

— Не скомпроментирует. Благодарю вас… Фриц. Вы золото.

И тогда благословенный инженер кивнул ободряюще, а после разразился пулеметной тирадой на немецком.

А где-то лондонский дождь до боли до крика

Поздравляет тебя, и на каждой открытке

Я с любовью пишу «С днем рождения, Вика».

Корни. Вика

Вартислав.

Сон казался тяжелым, словно придавило пушкой. Нестерпимо хотелось пить. Разлепить веки было почти невозможно, однако необходимо, чтобы отыскать кувшин и справиться…

И первой он увидел ее. Трясогузку Марию, что спала прямо на его груди, морщила брови в страдании и держала его ладонь тут же, под собственной щекой, в своих ладонях.

В далеком детстве он страдал лихорадкой. И так переживала над ним мать. Но после слегла сама и умерла. Это единственное воспоминание: он открывает глаза, словно после долины смерти, и видит ее. А после…

А после все. Один. До сего дня.

Тяжелый вздох вырвался из груди, и Мари встрепенулась, проснулась, встретилась с ним смятенным мутным взором.

— Варт?..

— Мари.

Что она делала здесь, у его одра?.. Неужто дел нет других?.. И от чего так тепло на душе от того, что она здесь?