Вероятно, это про них. Один вонючий спиртовкой старик поскользнулся у входа на мост, схватился корявой рукой за обледеневшие перила и едва не угодил на ломаный лед. Вартислав дернулся было поддержать, но того выровнял товарищ, похлопал по спине, и оба продолжили путь. Только на загаженную чайками, углем и отходами мостовую выпал сложенный вчетверо листок.

— Где женщину потерял?

Сердитый голос донесся из реки, и Варта так и подбросило на месте. Сапоги поехали по льду, и он бы повторил судьбу старика, если бы не чудо. Прошибло потом и застарелой болью в заживающей лопатке.

— Второй раз вытаскивать не стану, — на льдину выполз зеленый бог Одры собственной персоной. — Куда оба сгинули? Со свету старика сведете!

Скажите пожалуйста — они еще и виноваты! Вартислав хмыкнул и подбоченился. В ночных теориях Марии была мысль привлечь Виадруса к расследованию — «контрабанда ведь — дело водное, разве нет?».

— Спит женщина. Но передала тебе задание.

Виадрус закатил глаза и откинул мерзлые водоросли со сморщенного лица.

— Кто бы сомневался… Ох уж этот двадцать первый век. Пропащие люди!

— Пропащие, — согласился Вартислав и присел на промерзший кнехт. Размял плечо. — Ей бы все контролировать. Так не может ведь. И плачет потом или трясется. Или хохочет и танцует. Бр-р!

— Они там все такие.

Виадрус вытащил на льдину хвост, ударил по шуге, любуясь, как летят мелкие льдинки в свете догорающего фонаря на мосту.

— Тебе еще не самая плохая досталась. Болеют, каждый второй. Депрессиями там, биполярными расстройствами…

Это что-то знакомое.

— Она упоминала, — кивнул Варт и потянулся к листку, который ветерком свеяло с моста прямо ему под сапоги. — Как такие болезни лечатся?

Виадрус пожал плечами.

— Жизнью, простой жизнью. Они все усложняют несусветно на пустом месте.

— Ох, как это верно…

Листок был на немецком, что-то вроде стишка:

'Рабочий!

Ты работаешь двенадцать часов без выходных. Тебе платят за десять.

Почему? Потому что ты один. Поговори с соседом.

После смены в «Черном якоре» тебя ждут товарищи!'

— Что за хрень? — вытянул шею Виадрус, подгребая на своей льдине поближе.

— Хрень?..

Этот тоже сыплет незнакомыми словами.

— А, так в мире твоей Марии говорят про всякую нелепую чепуху, — и тянет свою кожистую лапу с перепонками за листком.

— Ну, правда чепуха… Хорошо, что вообще платят. И Мария — не моя!

— Ой, — сощурился бог, — ты мне очки не втирай, ладно? В смысле, лапшу на уши не вешай, сказок не рассказывай. Я вас друг другу предопределил. «Поговори с соседом».. А, агитаторы!

— Это которые «брожение умов»?

— А ты, я смотрю, втягиваешься! — довольно оскалился Виадрус. И… сжевал листочек, аки козел. — Не храни листовки — заметут.

Варт даже простирать руку в отчаянии не стал. Все равно он запомнил «Черный якорь». А где люди идут против власти, там и контрабанда трется. А с духа что возьмешь? Капризный.

— Тебе надо познакомиться с Краузе.

— Краузе?.. Что за тип? Мне вас двоих по горло!

— Инженеришка, втюрился в МОЮ Марию, — фыркнул Вартислав. — Только он бумагу не съел, а сжег. А там было важное. Про контрабанду русских. Знаешь чего про таких?

— Ты Марию береги! — пригрозил Виадрус. — Я ее тебе доставал, старался!

Ну да — старался он. Все спустя рукава этот бог делает, а не с надлежащей тому тщательностью. С верфи, в которой скрылся дедок в поисках товарищей, раздался резкий гудок.

— Смена началась, — прокомментировал зеленый бог и постучал себя ногтем по щеке. — Русская контрабанда… Знаю, что встречаются в «Коромысле», это такой русский подпольный кабак, где трущобы. Ночью туда не суйся лучше. Да и днем без оружия не стоит.

Вартислав молча отслонил плащ, чтобы продемонстрировать нож.

— «Коромысле»?.. Кто придумал так назвать кабак?..

— Тут могут быть разные значения, — с удовольствием пояснил Виадрус, подтягиваясь хвостом о заржавевшую цепь — течением его льдину тащило дальше. — От «дыма коромыслом» — так русские говорят на буйное веселье — до пояса Ориона — петербуржцы обожают это созвездие. Считают, будто оно оберегает их покой. Кто поймет русскую загогулистую душу, да? — и гортанно хохотнул. — Река ихняя будто пояс, а храмы — как звезды…

Где-то Варт это уже слышал.

— Астрология?

— Именно. А в этом веке, брат, она и вовсе всюду популярная. Так что бери во внимание.

— Хрень всякая… — ввернул Варт новое словечко и поднялся с кнехта.

Фонарщик в длинном плаще, зевая, брел с лестницей под мышкой по набережной.

— Я пошел, — булькнул бог, опасаясь быть замеченным.

На каменный откос выпрыгнул звенящий денежный мешочек. Варт нагнулся и поднял, взвесил на ладони. Усовестился кто-то. Не бог весть какой подарок, но дельный.

Маша.

Камин шкварчал чем-то и пах. Будто бы… салом?.. Маша села, протирая глаза. Ах! Ее лавка… У нее ведь теперь лавка есть!.. И вчера…

— Проснулась? — у камина на корточках сидел Вартислав и терпеливо держал над огнем сковородку, с которой вот это шкварчало и булькало. Правда сало⁈ Яичница подмигивает желтым глазом?..

Маша так и подскочила, заворачиваясь в одеяло, подбежала к нему, опираясь о плечо, счастливо принюхиваясь.

— Ты где достал такое⁈.

— На рынке побывал.

Княжич улыбался, хотя выглядел совершенно усталым. Такой свой и домашний — да разве так бывает…

— А деньги?..

— Бог послал. Тебя беречь велел.

Маша рассмеялся, взъерошила ему шевелюру.

— Да что ты мне лапшу на уши вешаешь?

— Очки втираю, — хмыкнул Варт. — Подержишь сковороду? Я сейчас свалюсь — ноги затекли. Там, на столе еще всякая хрень.

«Хрень»?.. Маша приложила к его лбу ладонь, подлезая пол упрямую челку.

— Ты здоров? Что за речи?

— С богом говорил — сказал же. Умоляю, Мари, дай мне поесть и поспать.

Что за… его светло-зеленый взгляд был таким лукавым и теплым одновременно, испытывающим и совершенно своим, что и сказать толкового не нашлось ничего… Маша моргнула, снова кулаком потерла слипшийся глаз, взяла сковородку — тяжелую, чугунную — отставила на стол, рискуя оставить непоправимый след. И пошла рыскать, что тут за хрень на столе… Молоко в крынке, масло в горшочке, еще парочка яиц, мешочек муки и мешочек — сахара, и даже немного чая и кофе в зернах — м-м!

— А хлеба чего не купил? — обернулась к княжичу.

Но парень уже свернулся на диване, подтянув пятки под определенное место. Ее парень. Приготовил ей завтрак. Внутри что-то муркнуло, будто все мечты вдруг сбылись, и никаких контрабандистов и богов не было и в помине.

Может, все правда получится в этом веке и нечего переживать?..

На столе не зря лежала деревянная ложка: Маша не стала искать других приборов и вгрызлась с ее помощью в горячую аппетитную яичницу прямо с шипящей сковороды.

Я знаю точно, куда течет река.

Я знаю точно, зачем растут цветы.

Куда прячет утро три тысячи звезд,

Не считая голубой луны…

Но если ты спросишь меня о любви, я не знаю, что сказать тебе.

Браво. Это за окном рассвет.

Маша.

Мыть сковородку и ложку оказалось не в чем. Вот совсем. Маша покрутилась вокруг собственной оси, и поняла: кроме камина, стола, двух явно разных по происхождению стульев, один из которых табуретка, оттоманки, на коей по-прежнему дрых молодчина младший брат, зеркала и высокой мелкой тумбочки под оным в комнате не было ничего.

Из утвари — нагретый медный котелок, найденный на гвоздике сбоку камина. Смутно вспомнилось, что вчера ночью Варт и Краузе варили в нем мятный отварчик… И Варт вроде ей пел что-то на сон грядущий, переговаривался с инженером вполголоса и гладил ее по голове, будто мама в детстве, когда они с папой могли совершенно все… Мамма мия! Это ей не снилось, выходит?..