— Это ворота?.. — указал он пальцем с недоумением.

Так и читалось между строк «а стены куда дели и какой тогда в них толк?..», но умный толмач понимал, что надо бы о том смолчать.

Краузе с готовностью включил экскурсовода, переводя сам себя то на русский, то на немецкий:

— Брандебургские ворота при сносе стен было решено оставить. В качестве памятки истории Штеттина.

— Брандебургские?.. — удивилась Маша.

— Да, дорога из них вела прямиком в Берлин. Мешали движению, конечно, но я отстаивал это решение. Ценности нужно беречь, что в подземельях, что на поверхности. Попомните мое слово: они еще не один век простоят!

— Еще бы! — живо закивала Маша. — Конечно, простоят, Фриц!

«И я их узнаю». Машуля, едва не спалилась.

Краузе кашлянул, улыбнулся чему-то своему, отвел взгляд и продолжил:

— Обратите внимание на изображение орла — символ империи там, вверху…

Одновременно с товарищем по несчастью Маша устремилась взором вслед за вытянутым пальцем инженера:

— Тоже мне, орел, — фыркнул Вартислав. — Пясты вон с орлом хорохорились, да угасли давно, а грифон до сих пор жив.

Ой. Он не в курсе?

— Знаешь… — прошептала Маша по-польски в ответ, — Грифичей уже нет, по ходу… Замок теперь у чиновников.

— А и верно… — Вартислав помрачнел. — Запамятовал…

— Клянусь, я буду искать твою брошку, пока не найду, — виновато пообещала Маша: это ж все, что теперь от Грифичей осталось… Не считая замка. Вглядываясь в изображения на воротах, вдруг ойкнула: — Смотри… это же Виадрус?..

Вартислав перестал дышать, из его груди вырвался присвист.

— И здесь он!

С барельефа на них и правда смотрел бог Одры с волосами из водорослей, короной и хвостом.

— А это, — заметил их интерес не понимающий польского Краузе, — согласно мифическому преданию, бог Одры, Виадрус.

— Мы знаем! — выпалила Маша одновременно с Вартом по-польски: пострадавшие от божьего хвоста, так сказать.

У княжича и вовсе на скулах быстро заходили желваки. Маше казалось, у нее тоже. Если это возможно. Заманил и бросил ведь, водоросль зеленая, мелочь пузатая, борода мохнатая!

— Пойдемте, — позвал Краузе, протягивая руку. — Становится скользко, мороз крепчает — не стоит гулять слишком долго.

Привычно перевел Варту, и тот буркнул на вечном немецком:

— Ich bin kein flaneur!

— Что ты сказал? — дернула Маша его за плащ, одновременно неудобно поскальзываясь, впиваясь покрепче в грубую ткань и удерживаясь на ногах.

— Что я не фланер. А ты — фланер. Ты шаталась по Парижу!

— Фланер?..

Это еще что за словечко?..

— Идиот, который любит гулять по городу без дела.

Маша насупилась и отпустила плащ.

— Между прочим, в этом нет ничего идиотского. Это радость жизни, вот! Во французском есть даже такое понятие «joie de vivre»!

— Долой французов. Я человек дела. Держись, а то упадешь!

Краузе в тот же момент галантно предложил ей руку: дорога шла под горку, к церкви, и скользота в тонких сапожках чувствовалась особо остро. Это тебе не угги с пенковой подошвой.

— Мария Александровна?..

«Мария Александровна» в недоумении перевела взгляд с одного мужчины на другого. И когда она так вляпалась?.. Молча вцепилась в средневековый плащ княжича.

— Брат меня поддержит, Фриц, благодарю!

Меньшее из двух зол.

— Что, женишок не угодил? — насмешливо шепнул Варт ей прямо в ухо, подхватывая под локоток в подражание Краузе.

Такого в средневековье разве было?..

— Сам ты женишок! — фыркнула Маша, но руку выдергивать не стала. Из чистого практицизма: иначе грохнется, а здоровый копчик — ценная валюта в мире морфия…

— Да нет, я младший брат.

А съязвил так, словно она еще и виноватая вышла! Что за гад и вредина!

— И потому вредный такой, ага…

Варт открыл было рот, дабы ответить достойно на подкол, но взгляду открылся собор, глядящий на Одру. Маша не сильно помнила название, но… Это был именно он, тот, что смотрит на Вышинскего, где ходит трамвай, где недалеко живут мама с папой…

Шмыгнула носом. Будут жить. А Маша не будет.

— Стоит, — выдохнул негромко Вартислав, адресуя восторг собору, и остановился. — Здесь венчались Филипп с Софией… Но все равно родила невестка мертворожденного…

— Вот и Кляйн Домштрассе, — кивнул Краузе, увлекая Машу в обход величественного готического здания. Или какое оно там. — Вы ведь православная, Мария Александровна? Тогда наш храм вам не…

— Ничего, — пресекла Маша неуместные религиозные разговоры. — Я с уважением отношусь к католикам тоже. Значит, моя лавка будет здесь?

— За углом, — улыбнулся Фриц, будто она прошла какой-то тест.

— Ага, «магазинчик за углом», прям как у Мег Райан в «Вам письмо»… — пробормотала Маша.

Не зря говорят, что в светской беседе стоит избегать тем религии и политики… Вечно подводные камни, а ты гадай.

Вартислав отстал у входа в собор, размышляя о судьбе родственников и коварной смене времен, а Фриц, не то оправдываясь, не то заговаривая зубы, завладел Машиным вниманием:

— Конечно, впритык почитай к собору, но дом пустовал, никому это не нравилось, так что духовенство благословило ходатайство, что и ускорило дело… Ну, и здесь все же безопаснее, чем у самого порта — не извольте гневаться, Мария Александровна — но как я могу не беспокоиться о вашей судьбе, хоть вы и жаждете вести дело сама… Зато здесь все равно оживленно, да и бежать укрыться есть куда…

Да, приходилось свернуть в сторону от собора, но прямо на переулке. Маленькая обшарпанная дверь, замызганное окошко, забитое крест-накрест, на стене что-то написано по-немецки, наверняка ругательство… Как-то так себе вдохновляет… Маша укуталась в свою «казематную» накидку и поежилась. Фриц Краузе осмотрел вход и окно, цокнул языком:

— Вы простите, Мария Александровна, Отто и Лео — ребята простые, декором не избалованные. Зато внутри все должно быть толково… Уже думали, как назовете лавку?

Варт подходил крупными шагами, хмурый, как грозовая туча.

— Может, «Грифон»? — предложила Маша. — В тему истории, так сказать…

— Какое оригинальное решение! — Краузе вставил ключ в скважину, повернул, и дверь открылась прямо без скрипа. — Электричества, конечно, сюда пока не провели, но, возможно…

— Кто грифон? — уловил подошедший Вартислав знакомое слово, с презрением оглядывая здание.

— Ты, — высунула Маша язык, а Краузе ответила по-русски: — Электричество было бы очень кстати, — и нырнула следом в темноту своего будущего дома.

А кто увидит нас, тот сразу ахнет,

И для кого-то жареным запахнет.

Бременские музыканты.

Маша.

Маша не поняла, что произошло. Они остановились в прямоугольнике света из входной двери: слишком слабого, чтобы рассмотреть что-то, кроме большого стола посередине комнаты. Она развязала завязки надоевшего, но теплого плаща с сомнительным прошлым, Краузе чиркнул спичкой, чтобы осветить углы, и в открывшемся сумраке у не то камина, не то у печи возникло человеческое лицо. Но дело даже не в лице, которого тоже не было в планах, честно говоря. А в блеске… продемонстрированного ножа.

Вскрик ужаса вырвался сам собой, а чужое лицо обернулось прямо к Машиному, глаза на нем вспыхнули яростным блеском, и оно… ринулось этим самым ножом прямо на нее. И тогда Маша заорала, отшатнулась, зажмурилась, отступила, запуталась в чем-то на полу запнулась о ножку стола и с грохотом завалилась куда-то вбок, в темный угол. Услышала только стон, глухое падение, отчаянный топот…

А в следующий миг Варт трясет ее за плечи и кричит в ухо:

— Жива⁈. Мари? Мари!

Маша выдохнула и, приняв помощь, села. В непонимании пялясь в неожиданную кромешную тьму. Куда делся хотя бы свет с улицы, что лился в распахнутую дверь?..