— А что ты там делала? — спросил Варт, стаскивая куртку. — В участке?

Маша ответила уже с лестницы:

— Мне подельница Петра предложила купить какао. И, — ее голова появилась на уровне пола, и Варт даже схватился за пояс штанов, которые собирался стащить. Лукавые глаза смеялись. Так и запустить подушкой! — теперь оно у меня есть.

Пошла вниз. Трясогузка! В голове даже прояснилось. Варт подскочил к перилам лесенки, припадая по дороге на колено так тяжело, что думал, снесет их. Перевел дух и крикнул вниз:

— Тебя задержали?

— Нет, — донесся Машин веселый голос. — Поблагодарили. Арину забрали за незаконную торговлю, а в доме проводят обыск. Или уже провели.

Он проспал на складе все самое интересное⁈.

— Как ты так спокойно говоришь о подобном, Мари? Это же бандиты!

— Я ведь говорила, — безмятежно рассмеялась она в ответ, — что дамы-сыщики очень даже недооценены в твоем времени. Мы много чего можем. Теперь, Варт Грифич, ты мне расскажешь все! Что ты там застрял — я уже с миской жду!

Подозрительно веселая она… Но в груди махало крылышками совсем глупое сердце, или что там бьется от любви. Фи!..

Хлопнула дверь, и с топотом маленьких ножек влетел крик Михася:

— Пани Маша Алье-ксан-дроу-на, пан воин Вартислав что, умер⁈.

Да умрешь тут… В одеяло заставляют заворачиваться. И топать по лестнице вниз — зачем тогда было заставлять других вести наверх? Варт сделал шаг и понял, что не спустится. Разве что присесть и спустить ноги…

— Ну что ты, Михась, какое «умер»⁈

— Тогда что это за привидение на лестнице? Видите, с ногами⁈.

— У привидений не бывает ног, — отозвался Вартислав.

Да, мир идет кругом, но каким-то хорошим кругом. Может, это круг девятнадцатого века, а может… Кто знает.

Завелась свобода внутри меня:

Разгон до ста восьмидесяти от нуля,

А у меня два мотора и нет руля.

.

А. Ворфоломеева. Свобода

Маша.

Краузе нерешительно остановился возле великолепной корзины с камелиями и коснулся пальцами нежных лепестков.

— Ну, Машенька, раз главное сделано…

«Главное» — это было наносить и нагреть воды для корыта внезапно царственного Варта, в котором он теперь отмокал после перевязки и обработки раны спиртовой настойкой из его собственной фляжки. Пресловутый бреннвайн на донышке. Краузе подтвердил, что серьезными раны не выглядят, но Маша таки опасалась возможного сотрясения. Хотя при тяжелой форме — его бы рвало, при легкой — достаточно лежать. И отмокать.

Корыто было на кухне, кухня — под лестницей. Дверка совсем слегка приоткрыта ради соблюдения приличий.

Михась побежал за доктором.

Фридрих же Краузе оставался печален, как рыцарь известного ордена, и собирался уйти, потому что, собственно, говорить он не знал что. Определенно искал повода и не умел найти. Как же все грустно и запущенно.

— Очень красивый цвет, — сказала Маша, тоже посмотрев на нежные, как маршмеллоу, розоватые камелии. Она вообще постоянно на них смотрела и не только смотрела, потому что так или иначе — это шикарный подарок. И запах еще заполонил весь первый этаж. — Знаете, Фриц, в некоторых странах… есть диковинные названия цветов. И вот такой — называют «цвет бедра испуганной нимфы».

Фриц поднял чуть удивленный, несмело улыбающийся взгляд. Маша пожала плечами и засмеялась:

— Забавно, да? Но вот он и не розовый, и не телесный, а будто краешки перистых облаков на заре… Бедер нимф, еще и испуганных, я не видела.

Как всегда, несет какую-то ахинею вместо серьезного и того-самого…

— Я тоже, — тихо выдохнул Краузе, будто это она тут нимфа, и он боится спугнуть. Или вспомнил, как засмущался обтянутых джинсами бедер — кто знает…

Но шутку — главное — оценить не смог.

Они ни разу с ним ведь толком и не разговаривали. Просто так. Все по делу, в критических ситуациях, или вскользь, между дел. Ну должен парень понять ведь… что она не убежит с ним в Берлин и что вулкан корзинкой камелий не погасить, как бы они ни были великолепны, и что она из мира, где джинсы на бедрах — нормальное положение вещей.

Что его помощь с лавкой она рассматривает как инвестицию и непременно вернет огромный долг — медленно, но с процентами.

— Давайте я сварю вам какао? — предложила Маша. — Только проверю, не скисло ли молоко…

Куда она его ткнула? Во всем этом бедламе…

— Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством, Машенька.

— Ерунда. — Молоко браво держалось в своей крынке на высокой полочке над дверью, где дует крепче всего, и его можно было смело брать в расход. — Я же вам, в конце концов, обещала. И мы с вами не разговаривали по-человечески. А есть о чем, — Маша улыбнулась обезоруживающе. — Садитесь же. Смотрите — небо темнеет, может, повезет, и лучик закатного солнца из-за туч у горизонта проскользнет в мир на стекла в окнах и витражи собора.

— Вы… мечтательница, Машенька, — прокомментировал Краузе несмело и последовал ее совету — опустился на оттоманку у окна. — Салфетка какая занятная… Не вы ли сделали?

Маша прикинула: варить в кастрюле долго, да и на кухне Варт в неприкосновенности пускает пузыри — слишком уж пыхтел, что она с Краузе время проводит — а если поставить на решетку жестяную кружку и сунуть в камин на манер гриля, выйдет неплохо.

Где-то она видела такую… Но пока делали прилавок, не задевали ли ее куда?..

— Я, — кивнула рассеянно, — Еще бы к вязанию вернуться, да спицы где достать.

Ах, вот же она — решетка с пазами и щипцы, в углу. Вся в копоти, но да ничего — сейчас такая же будет.

— Вы и вяжете? — поразился Краузе, едва что не хватаясь за сердце.

— Но не вышиваю, — засмеялась Маша, принимаясь пересыпать часть драгоценного какао в банку. Шоколадная пыль хлопнула в воздухе, и наконец запахло бесценным шоколадом… — И на клавесине не умею музицировать.

Ложка какао, половина меры воды и — до кипения. Подолом взялась за ручку решетки.

— Фрау Фрунзе тоже вяжет. Наверно, можно попросить у нее… — предположил Фриц. — Я поговорю.

И подскочил помочь.

— Да знаете, это чудесно, но как-то неудобно всю жизнь у кого-то быть в долгу… — Маша инстинктивно отерла руки о юбку. Стоит озаботиться фартуком. — Поэтому… Фриц, как вы относитесь к инвестициям?

Инженер, уставившийся в огонь под кружкой, задумался о чем-то своем, романтичном, и был вынужден вздрогнуть.

— Инвестициям, Машенька?

Маша жестом предложила собеседнику сесть обратно на оттоманку, а себе подвинула стул. Ой, закат и правда случился, минимальный совсем, но бок собора окрасился в теплый свет…

— Уж вечер, облаков померкнули края, последний луч зари на башнях умирает, — неожиданно продекламировал Краузе ее любимые строки Жуковского.

Очень в тему!

— Последняя в реке блестящая струя с потухшим небом угасает… — зачарованно закончила Маша строфу, не отводя взгляда от доступного меж рядами домов кусочка разукрасившегося косыми лучами неба. И опомнилась, потому что он попытался накрыть ее руку своей. Вздохнула тяжко, осторожно забрала ладонь. — Фриц, наверное, я ввела вас в заблуждение…

— Я знаю, что он вам не брат, — кивнул инженер. — Ничего, Машенька. Но… неужели Барт… — понизил голос, — нравится вам? И поэтому… вы тогда солгали мне?

У Маши внутри похолодело все.

— Откуда вам известно… — прошептала.

— Он сам мне сказал.

Рука-лицо. Ну что за болван! Сначала Жаклин узнала черти-что, теперь Краузе… Легенда рушится не по дням, а по часам! Это он так «меняет паспорт»⁈.

Болван отозвался из кухни:

— Подозрительно тихо! Чем вы занимаетесь там?

На всех языках по очереди. Толмач хренов…

Краузе повысил голос и что-то ответил ему такое торжествующее, что там заплескалась вода и раздался грохот.