Мари тоже, видать, почуяла что-то эдакое, совершенно смутилась и собралась было отпрянуть, но Варт правой рукой удержал ее за благословенную тонкую талию. Еще хотя бы мгновение. Ее бы сожгли за колдовство, потому что что это, как не колдовство-то?.. Но он бы не дал сжечь, ни за что на свете.

И за морфий, и за шоколад платить тоже будет он, а не она. Она просто…

Девица жестко уперлась ему в грудь ладонями.

— Сбрендил, гусь хрустальный⁈ — неподдельно возмутилась, будто и вправду принцесса. — Немедленно отпусти!

Варт весело усмехнулся, но послушался. С самым суровым видом Мари натянула ему худое белое одеяло до подбородка, только румянец сдавал ее с потрохами. Покашляла, возвращаясь на стул и чинно складывая ладошки на коленях, а затем молвила наставительно:

— Ты все еще болен, так что поумерь свой пыл. А радею за тебя, потому что ты мне как младший брат, так что не надо тут себе строить радужных замков с единорогами, понятно?

Ну-ну. Краузе ей младший брат.

— Я послушен, как вышколенный пес, — поднял Вартислав ладони в знак капитуляции. Зато, раз уж он тут больной, не грех и покапризничать — никогда прежде не доводилось: — Так что давай про Париж. И поесть.

Настала очередь Марии усмехнуться. Она глянула на часы.

— Фрау Фрунзе принесет обед через четверть часа. Это квартирная хозяйка Фрица. Добрая женщина прониклась историей младшего брата хорошей знакомой расчудесного херра Краузе, — пояснила чертова трясогузка многозначительно, — так что наверняка какой-нибудь бульон для тебя состряпала.

Тьфу. Уже всем растрезвонила свои выдумки.

— Бульон⁈. Я хочу мяса!

— Все в свое время. Ладно. Слушай про Париж… — очи ее враз упорхнули в туманные дали, ей одной ведомые, и Вартислав умолк, и вправду как ребенок плененный рассказом бродяги о далекой стране.

— Наверное, он тут совсем другой теперь… Или еще. Но у нас про него говорят… ну, говорили, что это город любви. Я не задавалась вопросом, когда так стали считать. Но именно Эйфелева башня для всех куда важнее Лувра почему-то. И туристы везут домой брелки и магниты именно с ней, и даже в Версаль не факт, что съездят… Но башня — маст хэв! Идиотизм, верно? Железная постройка, из арок и лестниц. Элегантная, хотя и не так, чтоб слишком. Полнейший модерн, я не по этой части. Говорят, и правда в этом веке народ бранился, что уродство и что неба не видно. Ее почти с каждого закутка рассмотришь над рекой. И стеклянный купол ботанического сада, и сады Тьюильри, где играет аккордеон уличного музыканта…

— И ты встретила там любовь?

— Я⁈. Да куда там! — Мари так удивилась, что даже расхохоталась. — Я только лебедей на Сене кормила. Вместо того, чтобы есть самой — на вторую булку у меня денег уже не было. Они так забавно берут из пальцев хлеб, чуточку пощипывая, но это так мило, знаешь… Тогда еще Нотр-Дам был цел, и атмосферка… А еще, знаешь, в нем всегда были круглые площади, а улицы расходились как лучи звезд, и Щецин был такой, и водителям жуть как не нравилось… А оказывается — Фриц сказал — что только двадцать лет назад Париж перестроил барон Осман, чтобы гигиену в городе улучшить и предотвратить забастовки и баррикады на узких улицах старых кварталов… На аллеях удобно устраивать парады и контролировать несколько улиц за раз, и некоторые города подхватили эту моду, как и наш. Представляешь?.. А всю жизнь Париж был другим, не таким, каким мы его знаем! Мы вообще ничего не знаем, по ходу, я в шоке просто!

Варт уже насмерть полюбил этот ее жар, с которым она все делала, и век бы слушал, но уточнил важную, смутно знакомую деталь:

— А Штеттин перестраивает Краузе?

— Краузе только помогает. Один из младших инженеров, и он больше по взрыву фортификаций…

Мари вдруг поджала губы и выдала обиженное:

— А вообще, мог бы и поинтересоваться, как я в эти дни без тебя! А он сказки про Париж требует…

Ох, она ведь уже несколько раз это говорила, а он все про свое…

Маша.

Вартислав Грифич — не просто заноза и эгоист, но еще и совершенный нарцисс. Вот что он себе возомнил, будто, раз она за него переживает, то и целовать можно⁈. Он, вообще, кириллицу не умеет, а они договорились тогда, так что нечего!

А еще он младше и дурак с рапирой наперевес. Одну ее бросил. Не по собственной воле, конечно, но злиться это на него не мешает! И даже не спросил, тяжело ли было! Про Париж ему рассказывай, будто это главное самое!

Краузе, конечно, просто находка. Поверил всему, что она рассказала — даже стыдно. Но выбора у нее особого не было. Скажи она правду, он бы решил, что Маша сумасшедшая и отправил бы в дом… как они их тут называли. Не терпимости, а иначе как-то, но они уже сто процентов существовали. И переживал бы при этом, и ответственность чувствовал, хотя какая его вина в том, что их бог-ведро так вот кинул?..

Это с Вартом можно поцапаться, и ничего никому за то не будет. А Фрица жалко. Он добрый и мягкий и умный, он такого не выдержит, и жаль его потерять. Варта тоже терять было страшно, но Варт теряться и сам не станет.

Он — вон — и уколы морфия пережил в здравом уме и памяти, хотя она умоляла доктора уменьшить дозу, а то побочки те еще, контролировала каждый укол и перевязку, несмотря на гадости гноя и открытого мяса… Врала, что это в России открыли. Благо, Краузе при том не было — его вызвал бургомистр по поводу казематных штук. И доктор был уступчив и сносно говорил по-польски.

Но это не отменяет факта, как ей страшно было совсем одной остаться, как жалела, что желала ему заржаветь…

И что опять желает.

— Прости, Мари, — просто сказал Вартислав и дотянулся до ее руки на коленях, легонько пожал. — Я был не прав.

Маша так и разинула рот. Вот уж чего не ожидала, так не ожидала. А Варт продолжил без всяких издевательств:

— Ты сказала, что открываешь лавку?

— Я… да… просто я должна была работать на шоколадной фабрике… там, у себя. Вот и подумала… Ляпнула, а Краузе воодушевился и предложил, говорит, дело прибыльное и много есть пустых домов у набережной, где попробовать можно… Но мне страшно очень… Где я товар доставать буду? И реклама, и документы, и все…

Она с недоумением смотрела на свою ладонь в его. И вроде надо забрать, чтоб мальчик ничего не надумал лишнего — ведь какая любовь с тем, что младше, да и еще гол как сокол — а вроде совсем не хотелось, он словно силу какую в нее вливал этим пожатием.

Говорила всякую бессвязную чепуху, и становилось легче.

И кто тут эгоист тогда. Со вздохом Маша вытянула пальцы, потихоньку, один за другим. А Варт возьми да скажи:

— Положись на лучшего в Померании купца, Мари.

И ткнул себя в грудь.

— Будет у тебя шоколад.

А он дарил ей розы, покупал ей духи,

Посвящал ей песни, читал ей стихи…

Он хватался за нитку, как последний дурак.

Машина Времени. Он бы старше ее.

Маша.

Потолок показался Маше незнакомым. На первый сонный взгляд, по крайней мере. Она спала так хорошо, будто наконец избавилась от ночного кошмара. Замерзающая Одра, вечно мокрая одежда, взъерошенный торчок на острове и жуткий шквал, подземелья, чужие странные люди… Луч света в виде интеллигентного инженера, его обходительное «Мария Александровна»… И неуловимая, неугасающая тревога вперемешку с мигренью до тошноты.

Которая вдруг прошла. А потолок — остался. Маша повернула голову и увидела его… того самого милого немца Краузе. Он стоял вполоборота к ней у стола и копошился в бумагах.

По щеке ее скатилась невольная слеза. Машуля… все это правда. Ты одна, совершенно одна в девятнадцатом веке на чужбине…

Нет, Варт ей обещал, что она не останется одна, что он поможет ей с шоколадной лавкой и вообще…