— И какая же у меня профессия, толмач Варт?

— Ассасин.

— Пха! А ты кто, в таком случае? Бедняга-переводчик?

— О чем говоришь, не ведаю. Толмач я, купец, мореход, вассал герцога…

— И пожаловал из восемнадцатого века, ага.

— Из семнадцатого. В восемнадцатом никто не бывал еще, трясогузка.

— Чего-о⁈. Ой, не заливай, я сейчас вообще не грани истерики, тебя Виадрус предупреждал…

— Не смей мне тыкать, трясогузка!

— Тыкать могу как раз я, а ты, пожалуйста, вежливый, на «вы», как полагается от младшего к старшему, со всем уважением! Что еще за трясогузка⁈

Она так разъярилась, что потрясала захлопнутой тетрадью так, будто сейчас запустит ему в голову. Неужто Мария — одержимая?.. Кто она такая, холера тебя побери?.. Ассасин, девица-барышня, блаженная?..

Вартислав честно попытался ее успокоить:

— Ты уверена, что живешь в восемнадцатом веке?..

— В двадцать первом, касатик, — издевательски ощерилась Мария. — В который мы и плывем, сейчас тебя в больничку, сразу вылечат. Ну, может, и не сразу — я не знаток…

— Лечить надо тебя — сейчас тысяча шестьсот пятый год…

— Две тысячи двадцать пятый! Мне надоело, абсурд весь этот… — она стиснула кулачки, выронив тетрадь, и зажмурилась, будто ребенок.

Тридцать три! Тогда она ведьма, а не блаженная. Блаженных ему видеть приходилось в Данциге, у тех лик…

— Дай посмотрю, что пишешь.

— Не прочтешь, — фыркнула Мария.

— А если?

— Тогда поцелую тебя, мальчик.

— Если ты из двадцать первого, то я старше тебя на пять веков, так что все равно ты младше, — склочно схватился за кожаную тетрадь. Потому что все это похоже на дурной сон.

Скривился от рывка больным плечом. Запамятовал! И не обратил внимания на стеклянную воду за борту вместо обычной ряби.

Кириллица⁈. Вот уж и действительно — поцелуя ему не видать, да и не больно хоте…

Грянул белый шквал.

Маша.

Маша была на грани. Еще торчок пытался ей доказать, что они в тысяча шестьсот пятом году. И зеленый бог, что тянул лямку… Да он точно в костер что-то подсыпал, Вартислав этот, которому двадцать семь!

Чтобы она проводила выходные с наркоманом и богом… Не бывает такого, это просто сон, только она никак не может проснуться, и тот оборачивается кошмаром.

Надоело, почему она вечно должна вывозить на хребте всякие странности⁈ Достали!

Вот и сорвало крышу. Кириллицу весь такой из себя «толмач» такого возраста да сто процентов бы не прочел, тем более в исполнении ее личных каракулей. Почему поцелуй и не пообещать. Все равно так и не встретилось никого, кому бы она захотела его подарить.

И Вартиславу — тем более. С такими «княжескими» наклонностями у него может быть все, что угодно, от СПИДа до Альцгеймера. Совершенно неподходящий материал для отца детей, которые являются вполне вероятным последствием поцелуя и вот этого всего безумства на Одре.

Хотелось брызнуть злыми слезами, всех уложить из автомата, а потом в кроватку.

Но никто не ожидал, что налетит ветер с колючим снегом словно бы со всех сторон, а сзади с моря вместо брызг от хвоста мифического Вядруса поднимется пятиметровая волна и полетит прямо на них.

Маша пискнула и накрыла голову руками.

— Ложись! — услышала она только громовой голос над собой, и даже не сумела определить, Вартиславу он принадлежит или Виадрусу, но толмач князя из семнадцатого века уже смел ее собой на дно деревянной лодки, накрывая теплом, тяжелым дыханием и плащом. И проорал почти в ухо, наверное, зеленому богу: — Держи нос по ветру, Виадрус!

Если ты видишь меня не намеренно

На земле между морем и берегом,

На дорожке из Скарборо к стерео —

Не говори и не спрашивай ничего.

Немного Нервно. Восхождение.

Вартислав.

Болтало знатно, как обычно и случается в белый шквал. Волны обливали спину льдом, и, коль бы не добротный плащ да твердая хватка, давно бы с трясогузкой скапустились в совершенную квашенку.

И — стоило признать — зелье, которым она его так нагло опоила, сделало свое дело. Потому как лихорадка определенно ослабла, иначе он не удержал бы и себя, и Марию меж переборок. В белый шквал все, что можно сделать — это свернуть такелаж в ватерлинию, переместить вес в центр судна и ни в коем случае не ложиться в дрейф.

А потом — ждать.

Безумие бури утихло быстро — то ли дело в боге, что умеючи резал волну и вывез их из залива стрелой, то ли… кто знает.

Если бог вообще не привиделся.

Вартислав осторожно приподнялся над бортом — проверить, что да как. В левом плече остро екнуло и потянуло, но не более того. Правый локоть выдержал нагрузку тела, а взор нежданно-негаданно обнаружил прямо над ними очертания родного белого замка на припорошенном снегом холме.

Вартислав даже моргнул: доплыли так скоро⁈

Но — увы — это все, что мог узнать Грифичев сын. Порт впереди вместо нескольки родовых коггов и залетных флейтов наводнили плоскодонки, мелкие и крупные парусники, нечто еще необъяснимо вонючее и… дымящее. Гомон, лязг, рыбная вонь и крики торговцев, черная копоть на железных трубах плавучих сооружений, ядовитый запах смолы в бешеном количестве, толкотня, мостки, доки, странно одетые люди, что снуют туда и сюда, совсем не стесняясь порывов ветра. Только кутаются в хлипкую одежку покрепче. Смахивающую на ту, что носит Мария. И да, и нет.

Даже зарябило в непривычных глазах.

Лодка качалась отчаянно — Одру ерошил настырно пронизывающий ветерок, разносящий крупные тяжелые хлопья снега, мгновенно чернеющие. Уголь?.. В кузницах Бреславля Вартиславу приходилось встречать этот необычный для Померании камень, и даже немного торговать им в Силезии. Товар ходовой в тамошних местах, но слишком маркий. Не им ли дымят, как смертью, трубы вон той огромной постройки, что застилает небо⁈. А мост, закованный в металл, вместо привычного деревянного?.. То самое место!

И тоже люди, люди, люди. Куда больше, чем положено замку с окраинами.

Девственно пустые за стеной замка холмы, где он баловался с дворовыми одногодками ребенком теперь покрывали осколки каменных сооружений, весьма похожих на бастионы, вроде Кронборгских. Да что там — старой замковой стены здесь и вовсе не было — напрасно он пытался разглядеть, только крепость и башни, и… Вдруг хлопком раздался полный белой пыли взрыв, и часть крепости обвалилась, и даже сюда донеслись, казалось, торжествующие крики внушительной горстки рабочих там, наверху.

А замок стоит над всем этим невозмутимо, хотя северную башню и охватывают леса. И даже там кто-то копошится деловито. И никакого движения на донжонах.

Такое невозможно, не так ли?.. Родной Штеттин, но… и не он одновременно.

Закряхтела и заворочалась на дне лодки Мария-трясогузка.

— Какой, ты говоришь, теперь век?.. — рассеянно уточнил Вартислав, пока сам появившейся мысли не доверяя.

Ведь не доверять собственному взору было бы и вовсе глупо. Иногда он честнее сознания.

— Двадцать первый.

Он подал ей руку — ассасинка сделалась совершенно бледно-зеленая, и дышит еле-еле. Дернул на себя, и девица, резко сев, с бульканьем схватилась за горло. А потом упала грудью на борт и выблевала то, что не удержалось внутри. Немного. Они, все же, не ели почти сутки.

— Пове… рил… таки? — прокашляла она прямо в Одру. — А я… говорила. Что это было… Варт?.. Я… думала, умрем…

Вартислав похлопал девицу по спине, как похлопал бы боевого товарища. После болтанки всякому перваку тяжело. Бывалым тоже не всяк раз сладко.

Привычное движение и привычная мысль слегка успокоили нарастающее смятение и усилившуюся боль в плече. Вартислав накрыл рану ладонью под плащом и дублетом, делясь теплом, вдохнул поглубже. Странные обстоятельства по-прежнему требовали внимания.