— Что вы расследовали под прикрытием?

— Преступную жизнь русских в Европе, конечно. Вы не представляете, как много можно услышать от мужика навеселе. Но прочтете об этом в официальном издании, я ничего вам не скажу.

Вот тебе и на. И как с ней говорить?

— Что ж… — Варт ударил ладонями по столу и пустым листкам бумаги и встал, — собственно, я вытаскиваю вас по просьбе моей сестры, Мари. Но если вам есть что сообщить по поводу контрабанды, касающейся груза какао, и личности «Борода» с его шайкой — буду признателен.

— Какао, — деловито кивнула Жаклин. — Дело святое. Дайте-ка подумать… Тот парень, Василий, с которым появилась ваша сестра, — щелкнула она пальцами. — Я его знаю. Он пообещал какао-порошок в аптеку моего отца, якобы без примеси крахмала. В Штеттине нормального какао и не укупить, это вам не Париж. Сомневаюсь, что кто-то вообще здесь знает, каково оно на вкус.

— Мария знает, — не сдержался Вартислав.

Потому что нечего заявлять, будто эта газетчица умнее всех.

— Ничего удивительного, что он пообещал — он планировал получить контрабандный товар, но не вышло.

— Осечка? — прищурилась француженка красноречиво.

— Можно и так это назвать, — как де надоела эта головная боль и их незнакомые слова. Варт схватил пилюли из пепельницы и закинул в рот. С усилием проглотил. Гадко царапнуло по горлу. — Значит, ваш дядя держит аптеку?

— Да, — пожала Жаклин плечом. — А дед был кондитером, и что?

— Кондитером?

— Шоколадником, если хотите. В Париже. Но после свержения Наполеона бежал, как отъявленный бонапартист. Так в Штеттине и появилось семейство Дюссолье.

— Почему же он не открыл шоколадной лавки? — невольно вырвался вопрос.

— Потому что не хотел демонстрировать свое происхождение, — отрезала Жаклин. — и открыть аптеку было безопаснее. Хотя дед и научил меня всему, надеясь, что его внучка вернется в Париж, когда волнения утихнут, и продолжит дело… — голос девицы смягчился. — Но вышло иначе. Гидравлический пресс так и пылится на чердаке, но все же я отличу настоящий какао-порошок от разбавленного без труда и замешу из него голландский шоколад, если потребуется. — Жаклин вдруг осеклась, со смешком спросила: — Вы меня сейчас исповедуете, инспектор?.. — и игриво покрутила локон вьющихся волос.

Варт тряхнул головой — все же, он заслушался. Опустил глаза на до сих пор пустые бумаги и сделал пометку: «Жаклин Дюссолье, парижская газета Ле Фигаро».

— Кто еще из посетителей «Коромысла» вам знаком? Что скажете о главаре, Бороде?

Жаклин пожевала губы, щурясь. Щелкнула пальцами.

— Анка и ее девчонки — знают всех. И использовали это слово — «борода». Тот человек с бородой, который был с вами?

Варт кивнул.

— Я хожу в «Коромысло» уже месяц, прежде его не встречала. Но вот один из подручных — такой незаметный, плюгавый со шрамом через висок — это Дмитрий Лемешев, он сын мясника. Часто возит товары отца на рынок. Падок на хорошеньких женщин, разумеется.

— Значит, вы с Дмитрием… — Варт попытался выбрать подходящее слово, — задружились?

Жаклин рассмеялась и намеренно повторила его личную фразу:

— Можно и так сказать.

— Что-нибудь вам рассказывал?

— Инспектор, много чего — и мне хватит для статьи, но не настолько падок, чтоб рассказывать то, что интересует вас. Если он — правая рука главаря, нет у него такого права говорить о какао и прочем.

— Но что-то он вам о себе говорил?

Жаклин подумала пару секунд.

— Говорил, как одобряет политику кайзера. Ложь, конечно. Лемешев толкает агитационные речи в «Черном якоре» по пятницам. Просто не в курсе, что я и там бываю, под другой личиной. Только зачем тогда ему помогать добровольцем на расфортификации — ума не приложу, — поделилась газетчица. А у Варта аж поджилки потеплели. Расфортификация — это доступ к подземельям. — Так-то он лентяй, пил бы и жрал и… — поглядела на инспектора и явно съязвила: — и задруживался бы со всякими. Ну, вы понимаете.

Вот как. Варт сделал пометки. Значит, Дмитрий Лемешев. Если говорить откажется, есть его отец-мясник. И знакомые на рынке.

— Я освобожу вас, — захлопнул он папку. — Но вы подпишете документ, в котором обязуетесь не покидать Штеттин в течение месяца, мадам Дюссолье. И оказать моей сестре услугу.

— Мадемуазель, не мадам, — поправила его Жаклин кокетливо.

— Это не имеет значения.

Потому что после всего — какая она мадемуазель? Что за век, что за нравы.

— А какого рода услуга?

— Передадите ей шоколадное наследие семьи Дюссолье.

Темноты боятся скелеты в шкафу,

Рвётся от нагрузки всемирная сеть.

Нам двоим достался один парашют:

Значит, прыгнем вместе и будем лететь.

Би-2. Лайки.

Вартислав.

— Вернуть в камеру? — Адлер даже расхохотался. — Так быстро передумал, Ветров?

Вартислав поиграл бровями насмешливо. Пилюли антипирина сделали свою работу — хоть что-то хорошее в этом веке, вроде Марииного порошка — и боли его больше не донимали. Настроение сделалось бодрое и даже азартное.

— А вам удалось получить от Бороды хоть какие сведения?

Комиссар помрачнел. Поводил карандашом по узору пустой пепельницы. Все, как Вартислав предсказывал. Купец купца видит издалека. Невыгодно сдавать информацию тому, кто все, что может — кулаками махать.

— Значит, хочешь внедриться как свой?

— Есть у меня зацепка, — Вартислав стащил китель через голову и бросил на стул. Разлохматил волосы. Сунулся в шкаф, где сложил свои старые вещи. — Верните Бороду в общую камеру часа через два-три. А ближе у концу… службы заберите меня на допрос. Да вышлите кого погрубее. И… — он заглянул в то самое зеркало, перед которым прихорашивалась Жаклин, — ударьте меня пару раз по лицу, что ли.

Адлер покачал головой.

— Отчаянный ты, Ветров. Неужто какао того стоит?

— Какао — приятный довесок к главной цели. Я лишь не хочу ходить по улицам, оглядываясь.

— Но ты и так теперь будешь ходить по улицам, оглядываясь. Теперь ты из полиции. Потенциально ненавистный горожанам член общества. Знаешь, сколько в городе бунтовщиков?

— С этим уж разберусь как-нибудь.

Достаточно, чтобы Мария могла. Бог мой, он и вправду думает о ней как о сестре. Только о кровных заботятся, не щадя собственного живота.

— И контрабандистов всем одним махом не выкорчуешь.

Варт упрямо стиснул зубы.

— Вы меня отговариваете, комиссар?

— Господь сохрани. Ты переоденься, а потом тебя раскрасим… для правдоподобия.

Варт кивнул, а Адлер пробормотал:

— Идейный ишь какой…

Маша.

Фрау Фрунзе — конечно, золотой человек. Без лишних слов — вернее, она, конечно, что-то ворчала и причитала, но по-немецки, так что для Маши большого смысла сказанное не имело — поставила кипятить воду.

Краузе их оставил одних, как и обещал. Убрел к приятелю, бедняга, как его ни жаль. Маша мечтала под одеяло и спрятаться, но фрау не разрешила — приказала всю одежду снять прям сейчас — жестов, не терпящих возражений, было достаточно — до сорочки, и ту стыдно задрала да давай проверять кости одну за другой.

Маша пыталась брыкаться, да куда там! Ей сунули в рот кусок сдобного хлеба и велели не дергаться. Хлеб неожиданно оказался теплым и добрым, и слезы солоно поползли по опухшим щекам. Где-то фрау Фрунзе надавила, где-то Маша подпрыгнула, и немка поцокала языком неодобрительно. Затем отвела ее в ванную комнату, открыла кран набирать воды, влила горячей, велела залезть и скребла ее, доливала горячей воды, скребла еще. Волосы полоскала до белого каления, в чем-то, что пахло не то розмарином, не то полем… Мыльный корень?.. И снова доливала, и снова скребла, до тех пор, пока Машу уже почти не развезло совсем, а холод из-за грудины не сдался.