— Это тебе?

На конверте моё имя и знакомый почерк Ольги.

Внутри короткое письмо. Дети спрашивают обо мне каждый день. Маша злится, Петя замкнулся, Алёшка считает, что я перестал быть его папой. Ольга не просит вернуться и не говорит о любви. Только предлагает встретиться и договориться, как я могу оставаться в жизни детей, не разрушая их новую жизнь.

Катя читает моё лицо.

— Поедешь?

— Да.

Ответ приходит без привычного метания. Не спасать Ольгу, не возвращать прошлое и не доказывать, что я хороший. Просто выполнить то, что действительно должен детям: не исчезнуть без объяснения.

Утром первого января я звоню по номеру, написанному внизу письма.

Она отвечает не сразу. За несколько секунд я успеваю представить, что номер уже не действует, письмо отправлено из вежливости, Виктор запретил ей разговаривать. Потом слышу сонное:

— Алло?

— Оля, это я.

На другом конце становится тихо.

— С Новым годом, — говорит она наконец.

— И тебя. Письмо получил.

— Я долго не решалась отправить.

— Надо было раньше.

Слова выходят жёстче, чем я хотел. Ольга не оправдывается.

— Надо было. Но я боялась, что ты приедешь и всё опять начнётся. Или не приедешь — и тогда детям придётся объяснить, что они тебе не нужны.

— Они мне нужны.

— Я знаю. Теперь знаю.

Слышу за её спиной шаги и детский голос. Алёшка спрашивает, с кем она разговаривает. Ольга закрывает трубку ладонью, но я всё равно различаю своё имя.

— Можно с ним? — спрашиваю.

— Сейчас?

— Сейчас.

Трубка шуршит.

— Папа Лёша? — Алёшка говорит так громко, будто я на другом конце страны. — Ты настоящий?

— Настоящий.

— А почему ты не приезжал?

Я смотрю на остатки праздника: пустые чашки, мишура на полу, бумажная звезда, которую Катя прикрепила к окну.

— Потому что боялся. И потому что мы с мамой не договорились, как сделать правильно.

— Взрослые всегда долго договариваются.

— Есть такое.

— Ты будешь моим папой?

— Я не могу жить с вами и быть папой каждый день. Но я могу звонить, приезжать, помнить про твой день рождения и смотреть, как плавают кривые кораблики. Если ты разрешишь.

— Разрешу. А ты мне привезёшь настоящий корабль?

— Начнём с модели.

Он зовёт Петю и Машу. Петя спрашивает про старый велосипед, который остался в сарае; Маша говорит сдержанно, почти по-взрослому.

— Вы приедете и опять уедете?

— Уеду. Я теперь живу отдельно.

— Тогда зачем приезжать?

— Чтобы вы знали: я ушёл от вашей мамы, но не вычеркнул вас.

Она молчит.

— Хорошо, — говорит наконец. — Только не обещайте того, чего не сделаете.

— Договорились.

Ольга забирает телефон.

— Приезжай через неделю, — предлагает она. — В субботу. Виктор будет в рейсе.

— Я не хочу встречаться у него за спиной.

— Он знает. Я сказала, что дети имеют право тебя видеть. Мы из-за этого спорили, но он согласился.

— Тогда в субботу.

— Лёша… спасибо, что позвонил.

— Это не услуга тебе.

— Знаю.

После разговора я записываю дату в календарь. Раньше такие поездки казались бы началом спасательной операции: купить подарки, решить проблемы, предложить деньги, проверить квартиру. Сейчас задача проще и труднее — приехать, выслушать, не забрать чужую ответственность и выполнить обещание вернуться ещё раз.

Я мою посуду после праздника. За окном светает. Новый год начинается не с чуда и не с попытки перечеркнуть прошлое, а с конкретной субботы, отмеченной в календаре.

Глава 28

В субботу выезжаю до рассвета.

На заднем сиденье лежат три одинаковых пакета. В каждом — книга, сладости и небольшой подарок: Маше набор карандашей, Пете инструменты для велосипеда, Алёшке модель парусника. Я трижды проверял, чтобы суммы были примерно равными. Старую привычку покупать любовь приходится держать за воротник.

Дорога до областного центра занимает два с половиной часа. За городом снег становится чище, поля лежат белыми полосами, редкие деревни ещё спят. Раньше в поездках я всегда составлял список дел: кому позвонить, что починить, какие счета оплатить. Сегодня список один — не обещать детям возвращение, которого не будет.

Ольга присылает адрес кафе возле парка. Квартира Виктора остаётся их домом, и я благодарен ей за нейтральное место.

Я приезжаю раньше. Заказываю чай и сажусь у окна. В десять дверь распахивается, первым вбегает Алёшка. Он вырос, лицо вытянулось, но шапка всё та же — синяя, с помпоном.

— Папа Лёша!

Он бросается ко мне. Я успеваю встать и ловлю его. Руки сами сжимают крепче, чем надо.

— Привет, тёзка.

— Ты приехал! Я говорил, что приедешь!

За ним входят Петя, Маша и Ольга. Петя останавливается в двух шагах, будто проверяет, не исчезну ли. Маша смотрит серьёзно. Ольга похудела, волосы собраны в хвост, на лице почти нет косметики.

— Здравствуй, — говорит она.

— Здравствуй.

Мы не обнимаемся.

Дети садятся вокруг стола. Первые десять минут говорят все одновременно. Алёшка показывает фотографии корабликов в телефоне матери, Петя рассказывает про новую школу, Маша молчит, но слушает каждое слово.

Я раздаю подарки. Алёшка сразу вскрывает коробку.

— Его можно в воду?

— После сборки. И сначала в ванной, не в реке зимой.

— А летом на реке?

— Если хорошо соберёшь.

— Ты поможешь?

Вопрос звучит просто. Раньше я ответил бы «конечно» и только потом думал, как выполнить. Теперь смотрю на календарь в телефоне.

— Приеду в феврале. Мы соберём корпус. А летом, если всё будет готово, спустим на воду.

— Какого числа?

— Двадцать второго февраля. Запиши маме.

Ольга кивает. Маша впервые улыбается.

— Он вас поймал, — говорит она.

— Правильно сделал.

Петя рассматривает инструменты.

— Велосипед у вас остался?

— В сарае. Я привезу в следующий раз или летом, когда снег сойдёт.

— Сам привезёте?

— Сам.

— Не передадите автобусом?

— Не передам.

Он тоже кивает. Дети не требуют красивых слов. Им нужны даты, действия и подтверждение, что взрослый помнит обещание.

После кафе идём в парк. Алёшка тянет меня к горке, Петя идёт рядом, Маша держится возле матери. Я катаю младшего на ледянке, потом помогаю Пете слепить крепость. Через полчаса мокрые варежки, снег за воротником и одышка напоминают, что мне уже не тридцать.

Возле катка Петя замечает одноклассников и сразу отпускает мою руку. Двое мальчишек подъезжают на коньках, здороваются с ним и с любопытством смотрят на меня.

— Это кто? — спрашивает один.

Петя мнётся.

Раньше я сам ответил бы: отец. Сейчас жду.

— Это дядя Лёша, — говорит он. — Он раньше с нами жил.

Фраза неприятно режет, но в ней нет предательства. Это точное описание, доступное одиннадцатилетнему ребёнку.

— Он врач, — добавляет Петя. — И велосипед чинит.

Мальчишки теряют интерес и уезжают. Петя смотрит на меня исподлобья.

— Я неправильно сказал?

— Правильно.

— Алёшка говорит «папа».

— Алёшка младше. Каждый из вас может называть меня так, как удобно.

— А вам как удобно?

— Мне важно, чтобы ты не врал друзьям ради меня.

Он долго ковыряет носком снег.

— Тогда дядя Лёша.

— Договорились.

На катке я беру коньки напрокат. Последний раз стоял на льду с Катей, когда она была маленькой. Первые метры иду, цепляясь за бортик. Петя скрывает улыбку, потом показывает, как ставить ноги.

— Не бегите. Толкайтесь боком.

— Я знаю теорию.

— По вам не видно.

Мы делаем круг. Потом второй. На третьем я падаю, собирая вокруг детей. Алёшка хохочет с лавки, Маша снимает на телефон.

— Не публиковать, — требую.

— Поздно, — отвечает она. — Катя уже получила.

Телефон вибрирует в кармане. Дочь присылает три смеющихся значка и сообщение: «Наконец-то у меня есть компромат».