— Хорошо, — шепчет Ольга.

— Очень хорошо.

— Жалеешь, что согласился на пикник?

— Не жалею.

— А вчера жалел?

— Вчера было… по-другому.

— А сегодня как?

— Сегодня хорошо. Правильно.

Она целует меня в шею, прижимается ближе.

— Лёш, мне страшно иногда.

— Чего страшно?

— Что ты уйдёшь. Что вспомнишь о долге, о вине — и уйдёшь.

— Не уйду.

— Откуда знаешь?

— Потому что здесь мне хорошо. А там было… правильно, но тяжело.

— Понимаю.

Одеваемся, собираем вещи. Солнце садится, становится прохладно. Пора домой — к детям, к ужину, к обычной жизни.

— Спасибо за сегодня, — говорю, помогая Ольге собрать корзинку.

— За что спасибо?

— За то, что напомнила мне — я умею быть счастливым.

Домой приезжаем в половине седьмого. Дети уже дома, соседка Вера Степановна передала их Маше — старшая присматривает за младшими.

— Мама! Папа! — кричит Алёшка, выбегая навстречу. — А мы думали, вы не вернётесь!

— Почему не вернёмся? — смеётся Ольга, целуя его в макушку.

— Не знаю. Просто думали.

За Алёшкой выбегают Маша и Петя.

— Как съездили? — спрашивает Маша. — Красиво было?

— Очень красиво. Листопад, река, солнышко.

— А можно мы завтра тоже поедем?

— Завтра в школу, — напоминает Ольга. — А в выходные поедем всей семьёй.

Всей семьёй. Да, мы семья. Может, не идеальная, не традиционная, но семья.

Ужинаем, рассказываем детям о пикнике, слушаем их школьные новости. Маша получила четвёрку по физике, Петя выучил стихотворение Есенина, Алёшка научился завязывать шнурки.

После ужина укладываем детей спать. Алёшка как всегда просит сказку.

— Расскажи про осень, — просит он.

— Про какую осень?

— Про красивую. Про листики.

Рассказываю ему сказку про осеннее царство, где листья превращаются в золото, а деревья засыпают до весны. Он слушает, прижавшись ко мне, тёплый и доверчивый.

— Дядя Лёша, — шепчет он, когда сказка заканчивается, — ты наш папа теперь?

— Конечно, тёзка.

— Навсегда?

Вопрос повисает в воздухе. Навсегда. Что такое «навсегда» для взрослого человека? Обещание, которое может не выполниться? Клетка, из которой захочется сбежать?

— Надолго, — осторожно отвечаю.

— А навсегда нельзя?

— Навсегда — это очень долго. Никто не знает, что будет навсегда.

— А я знаю. Навсегда — это когда любишь.

Целую его в лоб, укрываю одеялом.

— Спи, философ.

Выхожу из детской. Ольга ждёт в спальне, читает книжку.

— Уложил?

— Уложил. Но задал сложный вопрос.

— Какой?

— Спросил, навсегда ли я их папа.

— И что ответил?

— Что навсегда — это очень долго.

Ольга откладывает книгу, всматривается в моё лицо.

— А сам как думаешь? Навсегда?

Ложусь рядом с ней, обнимаю.

— Не знаю, что такое навсегда. Знаю, что сегодня мне хорошо с вами.

— А завтра?

— Завтра тоже будет хорошо.

— А послезавтра?

— Ольга, зачем загадывать так далеко?

— Потому что дети привязались. Потому что я привязалась. Потому что «навсегда» для нас — не слово, а надежда.

Мы лежим в постели, её голова на моём плече. За окном шумят осенние листья, где-то вдалеке лает собака. Обычный осенний вечер в обычном доме.

Но вопрос Алёшки всё ещё висит в воздухе: «Навсегда?» А если «навсегда» — это клетка? Если через год, два, пять лет я опять почувствую усталость от ответственности, от необходимости быть всегда сильным, надёжным?

Петя стучит в дверь:

— Дядя Лёша, можно спросить?

— Конечно, заходи.

Он заглядывает в спальню — серьёзный, в пижаме.

— Дядя Лёша, ты наш папа теперь? Навсегда?

Отвечаю Пете «да», но впервые слышу в слове «навсегда» не обещание, а требование, которое однажды могу не выдержать.

Глава 14

Будильник звонит в половине седьмого. На кухне открываю список дел: смена в больнице и два частных вызова вечером. Денег снова нужно больше — Маше форма на олимпиаду, Пете учебники, Алёшке зимние сапоги.

— Лёш, ты уже встал? — На кухню выходит Ольга в халате, растрёпанная и сонная.

— Рано сегодня. Много работы.

— Опять частные вызовы?

— Двое записались. Зарплаты в больнице не хватает на всё.

Она подходит, обнимает меня со спины.

— Ты и так уже замотался. Когда последний раз нормально спал?

— Сплю нормально.

— Пять часов — это не нормально.

Поворачиваюсь к ней. В глазах беспокойство.

— Оля, деньги сами себя не заработают. У детей потребности, у дома нужды.

— Я знаю. Просто боюсь, что ты перегоришь.

— Не перегорю. Я сильный.

— Все мужчины так говорят. А потом падают, и никто их не может поднять.

Целую её в лоб, наливаю себе кофе.

— Не упаду. А сегодня после работы заеду к Василию Петровичу — он руку повредил. Хорошо платит.

— Лёша, может, хватит уже подработок? Мы не бедствуем.

— Не бедствуем, но и не процветаем. Хочу, чтобы дети ни в чём не нуждались.

— Они не нуждаются в деньгах. Они нуждаются в папе, который не валится с ног от усталости.

Допиваю кофе, собираюсь на работу. В прихожей натягиваю куртку, проверяю медицинскую сумку.

— Лёш, — Ольга подходит, поправляет мне воротник, — только не переработай. Дети вечером хотят с тобой в шашки поиграть.

— Постараюсь пораньше вернуться.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Но уже знаю, что не сдержу обещание. После Василия Петровича ещё один вызов — к Антонине Фёдоровне, у неё давление скачет. Домой попаду не раньше одиннадцати.

Выхожу в холодное утро. Машина не хочет заводиться — аккумулятор подсел. Минут пять возюсь с проводами, руки коченеют на морозе. Наконец мотор ожил, можно ехать.

По дороге в больницу думаю о вчерашнем дне. Пикник с Ольгой был хорошим — близость, страсть, ощущение счастья. Но сегодня снова будни, снова работа, снова деньги, деньги, деньги.

С Мариной так не было. Она зарплату учительницы получала, я врачебскую — хватало на жизнь. Не богато, но стабильно. А здесь — трое детей, хозяйство, постоянные траты.

Хотя разве дело в деньгах? Может, дело в том, что я опять впрягся в ту же тележку, только лошадей стало больше?

Рабочий день в больнице проходит как обычно — приём пациентов, обход, консультации. К обеду накапливается усталость — вчера лёг поздно, встал рано. Глаза слипаются над медкартами.

В ординаторской делю обед с Татьяной Ивановной. Она молча наблюдает, как я клюю носом над бутербродом.

— Алексей Петрович, когда вы последний раз высыпались?

— Высыпаюсь нормально.

— Вижу, как высыпаетесь. Глаза красные, руки дрожат.

— От кофе дрожат.

— От переутомления. Сколько часов работаете в сутки?

Считаю в уме. Больница — восемь часов. Вчера два частных вызова — ещё четыре. Дорога туда-обратно — час. Итого тринадцать часов.

— По-разному. Кому-то нужна помощь — не откажешь.

— Алексей Петрович, вы не железный. Организм не выдержит такого темпа.

— Выдержит. Нужно просто правильно распределять силы.

— Зачем вам столько денег? Дом не ваш, дети не ваши.

Смотрю на неё удивлённо. Татьяна обычно деликатная, а тут прямо в лоб.

— Дети теперь мои. Я их люблю.

— Любите или пытаетесь заслужить их любовь?

— В чём разница?

— В том, что любовь дают просто так. А заслуживают работой, деньгами, жертвами.

Встаю из-за стола, выбрасываю остатки бутерброда.

— Татьяна Ивановна, у меня нет времени на философию. Пациенты ждут.

— Подождите. — Она берёт меня за руку. — Алексей Петрович, я вас как женщина предупреждаю. Если будете вкладывать в отношения только деньги и усилия, а взамен получать только благодарность — долго не протяните.

— А что должен получать взамен?

— То же, что отдаёте. Заботу, внимание, любовь без условий.

— Они меня любят…

— За что любят? За то, что проблемы решаете? Или за то, что вы есть?