Когда звонит Катя, я впервые отвечаю не из пустой гостиной, а из сарая, где горит свет и на верстаке лежит законченный порядок.

Решаю перенести их в сарай. Поднимаю первую, дно расходится. На пол высыпаются кубики, карандаши, бумажный кораблик.

Сажусь прямо на пол.

Кораблик сделан из старого рецептурного бланка. На борту фломастером написано: «Папа Лёша». Буквы кривые, «ш» перевёрнута.

Я держу его в ладонях и впервые после отъезда плачу. Не громко, без красивых мыслей. Просто сижу среди игрушек, пока слёзы не заканчиваются.

В дверь стучат около девяти. На пороге Татьяна Ивановна с сумкой продуктов.

— Катя позвонила, — объясняет она. — Сказала, вы умеете убедительно врать по телефону.

— Сговорились?

— Да. Пожилые женщины и взрослые дочери — опасная коалиция.

— Вы не пожилая.

— Вот и хорошо. Значит, силы хватит разобрать ваш холодильник.

Она проходит на кухню, не дожидаясь приглашения. Достаёт картошку, морковь, курицу.

— Я не беспомощный.

— Не беспомощный. Поэтому будете чистить овощи.

Мы готовим суп. Татьяна не говорит об Ольге, пока я сам не начинаю.

— Она была права в одном, — произношу, нарезая морковь. — Я делал добро как вклад. Ждал процентов.

— Это вы сейчас так решили или она вам сказала?

— Сказала. Но я вижу, что правда. Марине дом, деньги, стабильность — и ожидание, что она не будет жаловаться. Ольге то же самое. Детям подарки — и ожидание, что назовут папой.

— Вы правда их любили?

— Да.

— Тогда не сводите всё к расчёту. Любили. И одновременно требовали ответа. У людей редко бывает одна причина.

Я кладу нож.

— Это что-то меняет?

— Меняет. Если объявите себя чудовищем, снова окажетесь главным героем — только теперь злодеем. А вам надо стать обычным человеком, который ошибся и отвечает за последствия.

— Звучит не очень утешительно.

— Я не утешать пришла. Я суп варить пришла.

Она пробует бульон, добавляет соль. На кухне становится тепло, пахнет едой. Я съедаю две тарелки и только после понимаю, насколько был голоден.

Татьяна собирается уходить ближе к полуночи.

— Спасибо, — говорю у двери.

— За суп?

— За то, что не пожалели.

— Жалеют слабых. Вы не слабый. Вы сейчас больной на голову, но это лечится.

— Какими таблетками?

— Режим, еда, честность. И никаких ночных подработок хотя бы месяц.

— Это уже вмешательство в лечебный процесс.

— Именно.

Она уходит. Я возвращаюсь в гостиную, складываю игрушки обратно, но бумажный кораблик оставляю на столе.

Коробки перенесу завтра. Сегодня достаточно того, что я поел, ответил детям правду и впустил человека в пустой дом.

Впервые за три недели тишина не кажется приговором. Просто дом молчит, пока я учусь жить в нём один.

Глава 26

Катя приезжает в субботу с двумя сумками и пакетом продуктов, хотя собиралась на один день.

— Ты переезжаешь? — спрашиваю, забирая у неё вещи.

— Контрольная комиссия не обязана сообщать сроки проверки.

Она проходит по комнатам, заглядывает в холодильник, поднимает крышку кастрюли.

— Суп есть. Уже лучше.

— Татьяна Ивановна следит.

— Значит, у меня есть сообщница.

За прошедшие два месяца я прибавил три килограмма, вернулся к обычному графику и перестал брать ночные вызовы, если в больнице есть дежурный врач. Дом всё ещё кажется чужим, но коробки с детскими вещами стоят в сарае, а не в гостиной. Бумажный кораблик лежит на книжной полке.

Катя замечает его сразу.

— Алёшкин?

— Его.

— Ты с ними разговариваешь?

— Иногда. Маша пишет сообщения. Петя присылает фотографии рисунков. Алёшка просит приехать.

— А ты?

— Пока не готов.

Она не спорит. Снимает куртку и начинает раскладывать продукты.

— Сегодня готовишь ты.

— Я умею.

— Я видела твою гречку в студенчестве на фотографии. Это не доказательство.

Вместе варим борщ. Катя шинкует капусту, я режу мясо. Она рассказывает про занятия, про практику в клинике и однокурсника Серёжу, который одолжил ей конспект и потом три дня боялся попросить обратно.

— Хороший парень? — спрашиваю.

— Нормальный.

— «Нормальный» у вас теперь высшая похвала?

— Пап, не начинай.

— Я и не начинал.

Она улыбается. Это первое спокойное утро вдвоём после развода — без обвинений, слёз и разговоров о том, кто кого предал.

После обеда Катя вытаскивает меня на рынок. Я сопротивляюсь до тех пор, пока она не приводит к витрине с фотоаппаратами.

— Выбирай.

— Зачем?

— Ты раньше фотографировал. У нас дома лежали альбомы: мама молодая, я без зубов, ты с волосами.

— Волосы у меня есть.

— Остались свидетели.

— Катя, мне не нужен фотоаппарат.

— Тебе вообще ничего не нужно, если спрашивать. Поэтому я не спрашиваю.

Она выбирает простую цифровую камеру и половину суммы кладёт на прилавок.

— Убери деньги.

— Это подарок.

— Дорогой.

— Ты мне фонендоскоп обещал. Считай, взаимозачёт.

Камеру я всё-таки покупаю. На обратной дороге снимаю Катю у автобусной остановки. Она морщит нос:

— Удали. Я ужасно вышла.

— Именно поэтому оставлю. Документальная ценность.

Первый кадр получается кривым, но живым: дочь смеётся, за её спиной ветер несёт по дороге сухие листья.

Вечером приходит Татьяна Ивановна. Катя приглашает её сама, поставив меня перед фактом.

— Надеюсь, не помешала, — говорит Татьяна, протягивая коробку конфет.

— Вы спасаете нас от папиного борща.

— Борщ нормальный, — возражаю.

— Сейчас комиссия решит.

За столом они быстро находят общий язык. Катя расспрашивает о больнице, Татьяна рассказывает истории без фамилий: про пациента, который спрятал таблетки в цветочный горшок, и про женщину, вызвавшую скорую из-за «сердечного приступа», оказавшегося первой влюблённостью в семьдесят два года.

Я слушаю их смех и замечаю то, чего раньше не видел. Татьяна не старается понравиться. Она спорит с Катей, когда та заявляет, что хороший врач обязан работать на износ.

— Обязан работать хорошо, — говорит Татьяна. — На износ работают плохие системы и люди, которые не умеют сказать «нет».

— Папа как раз не умеет.

— Учится.

Они переглядываются через стол.

— Так вы давно за ним наблюдаете? — спрашивает Катя.

— Двадцать лет. С переменным успехом.

— И как прогноз?

— При соблюдении режима — благоприятный.

Я стучу ложкой по чашке:

— Пациент присутствует.

— Тем более полезно услышать заключение, — отвечает Татьяна.

После ужина провожаю её до калитки. Ветер холодный, в воздухе пахнет первым снегом.

— Спасибо, что пришли.

— Спасибо, что не выгнали.

— Это Катя вас пригласила.

— Но дверь открыли вы.

Она поправляет шарф и смотрит прямо, без жалости. Мне хочется задержать её, предложить пройтись, но я не нахожу слов. Татьяна не помогает.

— До понедельника, Алексей Петрович.

— До понедельника.

Катя ждёт на кухне.

— Даже не проводил до дома?

— Она живёт в трёх кварталах.

— Именно поэтому можно было проводить.

— Не устраивай мне личную жизнь.

— Хорошо. Устраивай сам.

На следующий день дочь уезжает. Дом снова затихает, но тишина уже не давит. Я разбираю камеру, читаю инструкцию, выхожу на улицу.

Снимаю пустую скамейку у больницы, старика с авоськой, собаку в листьях, продавщицу, которая курит за магазином и смеётся чему-то в телефоне. Фотографии выходят разными: половина смазана, у людей обрезаны ноги, горизонт завален. Но я впервые за последние месяцы смотрю не внутрь себя, а на мир.

Через несколько недель Татьяна предлагает повесить лучшие снимки в больничном коридоре. Я смеюсь, но выбираю десять. Пациенты останавливаются у них, спорят, где снято, узнают соседей. Иван Зайцев требует подпись под своим портретом: «Человек, который всё-таки бросил пить».