Она улыбается, прижимается ближе. И в этот момент звонит телефон.

Смотрю на экран — Катя. Первый раз за две недели.

— Возьми, — говорит Ольга. — Это твоя дочь.

— Алло?

— Пап, это я. — Голос дрожащий, заплаканный.

— Катюш, что случилось?

— Пап, мама… мама совсем плохая. Не встаёт с кровати, не ест. Говорит, что жить не хочет.

Сердце останавливается. Марина не встаёт с кровати. Из-за меня.

— Катя, вызывай врача…

— Вызывала. Он говорит, депрессия. Нужно к психиатру. Но она отказывается.

— Что она говорит?

— Ничего не говорит. Лежит и смотрит в потолок. Пап, приезжай, пожалуйста. Может, ты с ней поговоришь?

Я не отвечаю. Ольга ждёт.

— Пап, ты слышишь?

— Слышу.

— Приезжай. Или мы её потеряем. А я одна не справлюсь.

— Катя…

— Пап, я знаю, у тебя новая семья. Но мама… мама умирает без тебя. Приезжай, пожалуйста.

Она плачет в трубку, а я сижу в постели рядом с Ольгой и понимаю — выбор пришёл сам. Три детских сердца здесь стучат в унисон, но одно разбитое сердце там, в старом доме, может остановиться навсегда.

— Хорошо, Катюш. Завтра приеду.

— Спасибо, пап. Спасибо.

Кладу трубку. Ольга молчит, но я чувствую её напряжение.

— Что случилось?

— Марина заболела. Депрессия.

— И ты поедешь?

— Должен. Катя одна не справится.

Ольга кивает, но отворачивается к стене.

— Лёша, а если ты там останешься?

— Не останусь.

— Откуда знаешь?

Обнимаю её крепче, целую в плечо.

— Потому что сейчас мой дом здесь. И я вернусь.

Глава 12

Утром собираюсь в дорогу. Ольга молча наблюдает, как я кладу в сумку инструменты — молоток, отвёртки, пассатижи. Говорила, что у Марины текущий кран, сломалась дверь в кладовке.

— Лёша, — тихо говорит она, — не задерживайся там.

— Не задержусь. Просто помогу с ремонтом и вернусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Но даже себе не верю. Не знаю, что найду в том доме, который был моим четверть века.

Дети ещё спят — рано для них. Ольга провожает до машины, обнимает на прощание.

— Дети ждут. Я жду.

— Знаю, милая.

— Она твоя бывшая жена. Прошлое.

— Конечно, прошлое.

— Тогда зачем едешь?

Хороший вопрос. Зачем? Из жалости к Марине? Из любви к Кате? Или потому, что чувствую вину за разрушенную семью?

— Катя попросила. Не могу отказать дочери.

Ольга кивает, но в глазах тревога. Она женщина, понимает: мужчина, который едет помогать бывшей жене, рискует не только временем.

— Лёша, только помни — твой дом здесь.

— Помню.

Целую её, сажусь в машину. В зеркале заднего вида вижу, как она стоит у калитки и провожает взглядом. Беспокоится. И правильно делает.

Дорога до старого дома занимает полчаса. За окном знакомые места — поворот к больнице, магазин, где покупали продукты, школа, где училась Катя. Каждый километр возвращает в прошлое.

Подъезжаю к дому, который строил своими руками двадцать лет назад. Крыша покосилась, забор требует покраски, в палисаднике заросли сорняки. За несколько месяцев моего отсутствия всё пришло в упадок.

Выхожу из машины. Во дворе тишина, только ветер шелестит листьями старой яблони. Под этой яблоней когда-то повесил качели для Кати. Качели всё ещё висят, только верёвки потрепались от времени.

Стучу в дверь. Открывает Катя — бледная, с кругами под глазами. Увидев меня, бросается на шею.

— Пап! Ты приехал!

— Конечно, приехал. Как мама?

— Плохо. Не встаёт уже неделю. Только воду пьёт.

Обнимаю дочь крепче. Такая худенькая стала, измученная. Из-за меня и мама больна, и дочь мучается.

— Пойдём, посмотрю на неё.

Захожу в дом. Пахнет затхлостью и лекарствами. В гостиной беспорядок — грязные чашки, немытая посуда, газеты на полу. Катя одна не справляется с хозяйством.

— Мама в спальне, — шепчет Катя. — Не хочет никого видеть.

Подхожу к спальне, заглядываю. Марина лежит на кровати спиной ко мне, не шевелится. Похудела, волосы растрёпаны. На тумбочке стоят лекарства — антидепрессанты, сердечные препараты.

— Марин, это я.

Она поворачивается медленно. Лицо серое, глаза потухшие. Не моя Марина, которая всегда была сильной, решительной.

— Зачем приехал?

— Катя позвала. Сказала, ты плохо себя чувствуешь.

— И что? Теперь будешь из жалости навещать?

— Не из жалости. Ты мать моей дочери. Мне не всё равно, что с тобой.

Она садится на кровати, поправляет халат.

— Алексей, уходи. Мне не нужно твоё сочувствие.

— Катя нуждается в помощи. Одна не справляется.

— Справится. Взрослая уже.

— Марина, что с тобой? Ты всегда была сильной.

— Была. Пока муж не ушёл к первой встречной.

Слова больно бьют. Да, я ушёл. Да, разрушил то, что мы строили четверть века. И теперь она лежит в постели, не в силах встать.

— Прости меня.

— Поздно просить прощения.

— Может быть. Но я хочу помочь. Катя говорила, кран течёт, дверь сломалась.

— И что, теперь будешь время от времени заезжать? Чинить, что поломалось?

— Хочу, чтобы вы ни в чём не нуждались.

Марина смеётся горько.

— В чём не нуждались? В любви мужа? В отце для дочери? Это ты нам дать можешь?

Молчу, потому что дать не могу. Это я у них забрал.

— Марин, давай не будем ругаться. Покажи, что нужно починить.

Она встаёт с кровати, натягивает халат. Идёт по дому, показывает поломки. Кран в ванной действительно течёт, дверь кладовки сорвалась с петель, в кухне отошла плитка.

— Сколько всего накопилось, — бормочу, доставая инструменты.

— Ты не жил здесь всё лето. Дом без хозяина быстро разваливается.

Начинаю с крана. Откручиваю гайку, меняю прокладку. Руки помнят эту работу — сколько раз чинил этот кран за двадцать лет. На пальцах появляются мозоли — те же самые, что были когда-то, когда строил этот дом.

Марина стоит рядом, молча наблюдает.

— Помнишь, как мы этот дом строили? — говорю, не поднимая головы.

— Помню.

— Ты держала доски, пока я их прибивал. Руки все в занозах были.

— Были.

— А как крышу крыли? Ты боялась высоты, но всё равно лазила со мной.

— Дурная была молодая.

Кран починен, переключаюсь на дверь. Снимаю её с петель, привожу в порядок. Мозоли на руках жгут — будто оживают воспоминания.

— Лёша, — тихо говорит Марина. — Ты изменился.

— В чём?

— Не знаю. Стал какой-то… другой. Или я изменилась.

Поднимаю глаза. Она стоит совсем близко, смотрит внимательно. В её взгляде что-то новое — не злость, не обида. Интерес?

— Все меняются, Марин.

— А помнишь, как в первый раз сюда приехали? Участок пустой был, только фундамент.

— Помню. Ты сказала: «Построим здесь наше счастье.»

— Глупая была.

— Не глупая. Мы же построили. Прожили четверть века.

— И что в итоге? Ты ушёл, я лежу больная, дочь мучается.

— Не всё так плохо…

— А как? Алексей, скажи честно — ты счастлив с той женщиной?

Я перебираю очевидные доказательства: дети любят, Ольга заботится, дом тёплый. И всё же ответ не приходит.

— По-другому счастлив. Не так, как с тобой было.

— А как было со мной?

— Привычно. Спокойно.

— Скучно?

— Иногда скучно.

Марина подходит ближе, касается моей руки.

— А теперь не скучно?

Её прикосновение жжёт сильнее мозолей. Сколько лет мы не касались друг друга просто так, без причины?

— Не скучно.

— И всё-таки ты здесь, чинишь наш дом. Может, скучаешь по прошлому?

— Не скучаю. Помогаю дочери.

— Только дочери?

Смотрю на неё в упор. В глазах искра — та самая, что была двадцать пять лет назад, когда мы познакомились. Когда она была молодой учительницей, а я молодым врачом.

— Марин, не надо.

— Чего не надо?

— Того, о чём ты думаешь.

— А о чём я думаю?

— О том, что можно вернуть прошлое.