— Здесь тоже люди, Лёша.

Катя появляется в дверях комнаты.

— Пап, ты уезжаешь?

— Ненадолго. Постараюсь вернуться.

Я говорю это уверенно, хотя сам знаю: если Ивану станет хуже, вернусь под утро.

В прихожей надеваю куртку. За спиной остаются жена и дочь, свечи, открытое вино, недоеденный торт. Впереди — больница, где от меня ждут понятных действий.

Я умею быть врачом. Умею быть отцом. А кем буду, когда дочь уедет и дом перестанет нуждаться в моём подвиге, — не знаю.

В больнице пахнет спиртом, мокрой одеждой и дешёвым табаком. Ивана Фёдоровича привезли соседи: жена не справилась, «скорая» задержалась на трассе. Он лежит на каталке в приёмном, лицо серое, руки дрожат.

— Доктор, я больше не буду, — говорит он, едва меня видит.

— Эту фразу вы уже прописали себе курсом. Не помогает.

Пока Лариса ставит систему, я слушаю сердце, проверяю живот, задаю вопросы. Здесь всё возвращается на места. Есть давление — его можно поднять. Есть обезвоживание — восполнить. Есть человек, который сорвался, — не осудить, а довезти до утра живым.

— Праздник у вас, говорят, — бормочет Иван.

— Дочь выиграла олимпиаду. Осенью будет поступать в медицинский.

— Хорошее дело. Моя тоже когда-то в техникум поступала. Я неделю всем рассказывал.

— Где она сейчас?

— В Липецке. Звонит по воскресеньям. Я иногда трубку не беру, если пьяный.

— Почему?

— Стыдно.

— Ей от этого легче?

Он отворачивается к стене.

— Вы, доктор, чужие ответы быстро находите.

— Работа такая.

— А свои?

Лариса бросает на него предупреждающий взгляд, но Иван уже закрывает глаза. Я делаю вид, что вопрос не услышал.

До четырёх утра состояние стабилизируется. Дежурный врач предлагает мне ехать домой, но я остаюсь заполнять карту. Бумаги можно было бы закончить завтра. Просто за столом в ординаторской никто не спросит, кто мы с Мариной друг другу без дочери.

Перед уходом ещё раз захожу к Ивану. Он спит, капельница доходит до конца. На тумбочке лежит телефон, экран загорается от сообщения: «Папа, позвони, пожалуйста». Я не читаю дальше и переворачиваю аппарат экраном вниз.

Дом встречает темнотой. Праздничные свечи погашены, бокалы убраны. На кухонном столе под крышкой оставлен кусок торта и записка Кати: «Пап, горжусь тобой. Но иногда будь дома».

Ставлю записку у сахарницы. В спальне закрыта дверь, поэтому снова ложусь в гостевой. До будильника остаётся час с небольшим.

Я спас человека от очередного запоя, но не знаю, что делать с собственной жизнью. Эта беспомощность непривычнее любой бессонной ночи.

Глава 2

Утром Марина воюет с духовкой.

— Ну давай, зараза, пеки как положено!

Запах шоколада уже стоит во всём доме, но торт, судя по выражению её лица, ведёт себя как опасный пациент: показатели скачут, прогноз неясный.

— Дверцу приоткрыть? — предлагаю я.

— Сама знаю.

Она приоткрывает дверцу.

На носу у неё мука, волосы выбились из пучка. В такие минуты Марина напоминает ту девушку, на которой я женился: быструю, сердитую, живую. Только раньше её сердили несправедливые оценки в институте и опоздавшие автобусы, теперь — техника, цены и люди, не способные выполнять её планы.

— Кофе будешь?

— Буду.

— Сегодня к шести придут Лида с Валерой, Сергей обещал выбраться. Стол накроем во дворе, если дождя не будет.

— Катя же собиралась к подругам.

— Сходит после. Семья важнее.

В дверях появляется Катя. Волосы собраны кое-как, на щеке след от подушки.

— Я всё слышу. И заранее протестую.

— Протест принят и отклонён, — говорит Марина. — Один вечер посидишь с родителями.

— С родителями, Лидой Петровной, дядей Серёжей и разговорами про цены на сахар.

— Не придумывай.

— Я ничего не придумываю, я это слушаю с десяти лет.

Марина резко ставит чашку на стол.

— Все для тебя стараются. Можно хотя бы не показывать, как тебе противно?

Катя смотрит на меня, ожидая, что я вмешаюсь.

— Три часа, — говорю. — Потом отпустим.

— Два.

— Два с половиной.

— Договорились.

Она уходит наверх, а Марина начинает переставлять уже расставленные тарелки.

— Неблагодарная стала.

— Взрослая.

— Ей восемнадцать.

— В восемнадцать особенно хочется быть взрослой.

— Тебе, может, хотелось. Я родителей слушалась.

Эта фраза объясняет половину наших семейных ссор. Марина всю жизнь считала послушание формой любви. Я — удобством. Катя, похоже, не считает его ни тем ни другим.

К полудню торт спасён. Марина отправляет меня с ней в магазин: купить сок, сыр, зелень и всё, что непременно забывается в последнюю минуту.

На улице тепло. Яблони цветут вдоль дороги, в лужах плавают белые лепестки. Марина рассказывает про ученицу, которая хочет стать космонавтом, и впервые за утро смеётся.

— Говорит: «Что трудного? Сел в ракету и полетел».

— Хорошая профессия. Родительские собрания далеко.

— Тебе бы всё шутить.

— Я стараюсь.

До магазина идём рядом, не касаясь друг друга. Когда-то она брала меня под руку. Не помню, кто первым перестал это делать.

Внутри очередь тянется почти до двери. Перед кассой женщина складывает в тележку макароны, молоко, крупу и два дешёвых пакета сока.

— Зинаида Петровна, а мультивитамин есть? — спрашивает она. — Только не тот, который стоит как половина моей зарплаты.

Я узнаю голос раньше, чем лицо.

Ольга Смирнова поворачивается, видит меня и улыбается.

— О, доктор! Здравствуйте.

Она в джинсах и светлой блузке, волосы распущены. Ничего особенного — и всё же рядом с ней магазин будто становится светлее.

— Здравствуйте, Ольга.

— Я всё собираюсь Петьку к вам привести. После простуды кашель никак не проходит.

— Приводите во вторник или четверг. Если хуже станет — звоните.

Марина рядом напрягается. Я чувствую это ещё до того, как Ольга переводит на неё взгляд.

— А это ваша жена?

— Да. Марина Сергеевна. Марин, это Ольга Смирнова.

— Очень приятно, — говорит Ольга. — Слышала, ваша дочь выиграла олимпиаду и теперь поступит в медицинский без экзаменов. Поздравляю.

— Спасибо.

Ответ жены безупречно вежлив и холоден.

— Моя старшая только в шестой класс переходит, а уже решила стать учительницей, — продолжает Ольга. — Не знаю, откуда такая смелость. Видит, как я с тремя управляюсь, и всё равно хочет работать с детьми.

— Дети часто меняют планы, — отвечает Марина.

— Это точно. Младший вчера хотел быть пожарным, сегодня — котом.

Ольга смеётся. Не громко, но продавщица и старушка в очереди тоже улыбаются. Её смех не требует разрешения и не просит внимания — просто возникает, как солнечный блик.

— Мне пора, — говорит она. — Дети дома, а Алёшка за пять минут способен разобрать шкаф на запчасти. До свидания, доктор. До свидания, Марина Сергеевна.

Она уходит с пакетами. Я смотрю ей вслед дольше, чем следовало бы.

— Красивая, — произносит Марина.

— Кто?

— Не прикидывайся.

Мы продвигаемся к кассе. Марина больше не рассказывает про школу.

На обратном пути она молчит до самой калитки.

— Ты её давно знаешь?

— Несколько раз видел. Она с детьми обращалась.

— И часто обращается?

— Марин, я врач. Ко мне люди обращаются.

— Не все смотрят так, будто ты единственный мужчина на земле.

— Она нормально разговаривала.

— А ты нормально смотрел?

— Как я смотрел?

— С интересом.

В её голосе нет истерики, только уверенность человека, который давно изучил предмет и теперь обнаружил новое свойство.

— Ты выдумываешь.

— За двадцать пять лет я ни разу не видела, чтобы ты так смотрел на женщину.

— И как же «так»?

— Будто проснулся.

Слово бьёт точнее, чем обвинение.

— Она разведена, трое детей от разных мужчин, — продолжает Марина. — Такие всегда ищут спасителя.