— Сорок лет рядом была. Утром чай ставила, ворчала, что носки бросаю. Я думал: вот выйдем на пенсию, поедем по России. А она не дождалась. Теперь просыпаюсь — и вроде свободен. Никто не ворчит, куда хочу, туда и иду. Только идти некуда.

Я поправляю скорость капельницы.

— Свобода вам не понравилась?

— Это не свобода, доктор. Это когда тебя никто не ждёт.

Слова попадают слишком точно.

— У вас дочь есть.

— В Воронеже. Звонит. Зовёт к себе. А я не хочу обузой быть.

— Зато хотите быть пациентом.

— Пациентом проще. Пациента лечат по инструкции.

— А человека?

— Человека не всегда можно.

Он закрывает глаза. Я смотрю на капли в прозрачной трубке и думаю, что сам ночью приехал сюда по той же причине. Здесь есть инструкция: давление, раствор, анализы, наблюдение. В доме инструкции закончились.

— До утра останетесь под наблюдением, — говорю. — Потом решим насчёт нарколога.

— Не надо меня решать. Лучше себя решите.

— Что вы имеете в виду?

— Посёлок маленький. Говорят, вы из дома уходить собрались.

— Посёлок слишком много говорит.

— А вы слишком мало. От этого тоже болеют.

— Спите, Николай Васильевич.

— Видите? — Он криво улыбается. — Сразу командовать. А ответить страшно.

Я выхожу, не продолжая разговор.

В коридоре приходится задержаться: у пожилой женщины из соседней палаты начинается приступ удушья. Молодой дежурный врач растерянно листает назначения, хотя причина видна сразу — отёк нарастает после нового антибиотика.

— Адреналин готовьте, — говорю Ларисе. — Кислород. Давление каждые две минуты.

Дальше тело работает раньше мыслей. Команды, дозировки, контроль дыхания. Через несколько минут женщина снова может говорить, ругается, что мы разрезали рукав её любимой кофты. Это хороший признак.

— Алексей Петрович, я бы сам справился, — тихо говорит молодой врач, когда её переводят под наблюдение.

— Возможно. Но при анафилаксии «возможно» слишком дорого стоит.

— Я не сразу понял.

— Поэтому запомните. Ошибка не в том, что не поняли мгновенно. Ошибка была бы сделать вид, что поняли, и не позвать.

Он кивает. В его лице вижу себя двадцатипятилетнего: такое же желание доказать, что можешь один. С возрастом оно не исчезло, просто стало лучше маскироваться.

Лариса приносит новую карту.

— Вы дома вообще бываете?

— Бываю.

— Сегодня праздник у дочери, а вы снова здесь.

— Меня вызвали.

— Вызвали к Горбунову. С соседней пациенткой дежурный справился бы, если бы вы дали ему шанс.

— Только что не справился.

— Потому что вы вошли и сразу всё взяли на себя.

Я хочу возразить, но молодой врач всё ещё стоит у дверей и слышит. Лариса, заметив это, забирает карту и уходит.

Возвращаюсь к Николаю Васильевичу. Он уже дремлет, дыхание ровное. У его кровати нет никого, кроме пластиковой бутылки воды и куртки на стуле. Через несколько часов дочь, наверное, позвонит из Воронежа. Он решит, брать трубку или нет. Ни одна капельница этого решения не заменит.

В ординаторской Лариса наливает мне чай.

— Домой поедете?

— Скоро. Подожду результаты.

— У вас всё нормально, Алексей Петрович?

— Нормально.

Она не верит, но вопросов не задаёт. За это я ей благодарен.

К половине четвёртого давление у Горбунова выравнивается. Пишу назначения, предупреждаю дежурного врача и выхожу на улицу.

У входа курит водитель скорой. Увидев меня, прячет сигарету за спину, хотя ему давно за сорок.

— Алексей Петрович, всё нормально?

— У пациента — да.

— А вы чего мрачный?

— Ночь.

Он кивает, будто это объясняет всё. В посёлке привыкли считать меня человеком без личной жизни: доктор появляется, когда его зовут, и исчезает после того, как становится легче. Никто не думает, куда он возвращается.

Я сажусь в машину, но вместо дома еду по кругу мимо школы. В окнах актового зала темно. Через несколько недель здесь будет выпускной Кати. Потом она уедет. На школьном заборе висят плакаты о последнем звонке, дождём размыло слово «вперёд».

Останавливаюсь у магазина. На двери объявление: «Открываемся в восемь». Вчера здесь смеялась Ольга, и Марина заметила мой взгляд раньше меня самого.

Можно развернуться, приехать домой, разбудить жену и честно сказать: я не знаю, что со мной происходит. Вместо этого сижу в машине, пока телефон не звонит.

Незнакомый номер становится удобным спасением от разговора, который я снова откладываю.

Рассвет ещё не начался, но небо у горизонта уже светлеет. Сажусь в машину и не сразу завожу двигатель. Домой не хочется. Не потому, что там Марина, а потому, что придётся продолжить разговор, в котором я сам не знаю своей правды.

Телефон звонит. Номер незнакомый.

— Алексей Петрович? — Женский голос дрожит. — Это Ольга Смирнова. Простите, что ночью.

Я выпрямляюсь.

— Что случилось?

— У Пети температура под сорок и кашель такой, что дышать не может. «Скорая» говорит, ждать долго. Я не знаю, что делать.

На заднем плане плачет ребёнок. Другой голос спрашивает: «Мам, дядя доктор приедет?»

— Адрес говорите.

— Старая часть посёлка, дом с голубыми ставнями, у реки. Алексей Петрович, я заплачу, сколько скажете.

— Сейчас не о деньгах. Дайте Пете жаропонижающее, откройте форточку, приготовьте документы. Буду через десять минут.

— Спасибо. Я правда не знала, кому ещё позвонить.

Кладу телефон и завожу машину.

Я еду к больному ребёнку. Только к больному ребёнку — повторяю себе, пока сворачиваю с дороги, ведущей домой.

Но от её облегчённого «спасибо» в груди становится тепло, и это уже не имеет отношения к медицине.

Глава 4

Калитка действительно покосившаяся — едва держится на одной петле, скрипит жалобно. Поднимаюсь по тропинке к крыльцу, и каждый шаг отдаётся в груди. Не от усталости — от предвкушения чего-то нового, незнакомого.

Дом старый, но ухоженный. Голубые ставни хоть и облупились местами, но покрашены недавно. В палисаднике — нарциссы, тюльпаны, какие-то кустики, которые скоро зацветут. Видно, что здесь живут — не выживают, а именно живут.

Не успеваю постучать — дверь распахивается, и на пороге появляется Ольга. Халат накинут поверх ночнушки, волосы растрёпаны, но глаза светятся благодарностью.

— Алексей Петрович! Как хорошо, что вы приехали! — Она отступает, пропуская меня в дом. — Извините за вид, я не ждала… то есть ждала, но…

— Всё нормально, — улыбаюсь. — Где больной?

— Петька в комнате. Пойдёмте, только тихо — остальные спят.

Иду за ней по коридору. В доме пахнет… как бы это сказать? Жизнью. Не духами, не освежителями воздуха, а именно жизнью — детством, молоком, печёными яблоками, чуть-чуть лекарствами. Стены увешаны детскими рисунками, на полу валяются игрушки, в углу стоит велосипед с погнутым колесом.

— Здесь немного беспорядок, — извиняется Ольга, убирая с дороги грузовик без одного колеса. — Дети разбросали, а я не успеваю убирать.

— Да ничего страшного. У меня дома тоже… — начинаю и замолкаю. У меня дома никогда не было такого «беспорядка». Марина всё держит в идеальном порядке. Каждая вещь на своём месте, каждая игрушка Кати в детстве убиралась в специальные коробки.

— Вот здесь наш пациент, — Ольга приоткрывает дверь в детскую.

Комната небольшая, но уютная. Две кровати — на одной спит кудрявая девочка лет двенадцати, на другой — мальчик. Он не спит, лежит и тихо кашляет в подушку. Подхожу, сажусь на край кровати.

— Привет, — говорю шёпотом. — Ты Петя?

Мальчик кивает. Худенький, большеглазый, волосы тёмные, прилипшие от пота ко лбу. Трогаю лоб ладонью — горячий.

— Покажи горлышко.

Он послушно открывает рот. Горло красное, но не критично. Слушаю грудную клетку — хрипов нет, дыхание чистое. Обычная простуда, судя по всему.

— Мам, — тихо зовёт Петя, — я буду здоровый?