— Значит, и я буду похожим, когда вырасту?

— Почему ты будешь похожим?

— Потому что ты мой папа.

Целую его в лоб, укрываю одеялом. Для этого ребёнка я действительно папа. Не биологический, но настоящий.

Ольга быстро засыпает после долгого дня. Я ещё долго лежу рядом и вспоминаю не вопрос Марины, а то, как Катя впервые спокойно разговаривала с детьми.

Глава 16

Пятнадцатого января меня будит детский плач. Алёшка стоит у кровати в мокрых трусах и пытается не смотреть мне в глаза.

— Дядя Лёша, я описался…

— Ничего страшного, тёзка. Пойдём переоденем.

Веду его в ванную, включаю тёплую воду. За окном ещё темно — половина седьмого утра. Праздники только что закончились, но ёлка всё ещё стоит в гостиной. Ольга никак не соберётся её убрать.

— Дядя Лёша, а почему мама вчера плакала?

— Не знаю, малыш. Взрослые иногда грустят.

— А ты грустишь?

— Нет, что ты.

Вру. Грущу. Вопрос Марины с Рождества преследует как заноза: «Счастлив ли ты по-настоящему, Алексей? Или это просто подарок на один праздник?»

Переодеваю мальчика, иду на кухню. Ольга сидит за столом с калькулятором и пачкой чеков, считает что-то, морщится.

— Доброе утро.

— Утро, — отвечает сухо, не поднимая глаз.

— Что считаешь?

— Думаю, как дожить до зарплаты.

На столе веер чеков — продукты, подарки, новогодние развлечения. Праздник действительно влетел в копеечку.

— Всё так плохо?

— Посчитай сам.

Смотрю в её записи. Зарплаты Ольги хватает на коммуналку и еду, моей — на лекарства и одежду детям. А впереди новый семестр в школе — учебники, тетради, спортивная форма.

— Ольга, не переживай. Что-нибудь придумаем.

— Что придумаем? — В её голосе раздражение. — Дети растут, им нужно всё новое и новое. А денег нет.

Маша выходит из детской, зевает.

— Мам, а можно мне новые кроссовки купить? У Светки такие классные…

— Нет, — резко обрывает Ольга. — Носи старые.

— Но они уже малы!

— Значит, поносишь ещё немного.

Маша надувается, хлопает дверью детской. Петя выглядывает осторожно.

— А мне новый рюкзак можно? Мой порвался.

— И тебе нельзя. Зашей дырку.

— Но мам…

— Я сказала нельзя!

Дети притихают, завтракают молча. Ольга сидит мрачная, пьёт остывший кофе. Атмосфера в доме как в морозильнике.

— Ольг, не кричи на детей, — тихо говорю. — Они не виноваты.

— А кто виноват? Я, что ли?

— Никто не виноват. Просто трудное время.

— Для тебя, может, и не трудное. У тебя зарплата врача, статус. А у меня трое детей на шее и копейки в кармане.

Молчу. Знаю — если скажу что-то неподходящее, взорвётся окончательно.

— Лёша, — продолжает она, — может, тебе подработку какую найти? Ну, частную практику, например?

— У меня уже есть подработки. Дежурства, вызовы на дом…

— Недостаточно. Нужно больше.

— Больше — это сколько?

— Чтобы детям хватало. На кроссовки, рюкзаки, секции. Чтобы жили как люди, а не как нищие.

Допиваю кофе, смотрю на детей. Они действительно донашивают старые вещи, экономят на всём. После богатых праздничных дней это особенно заметно.

— Хорошо. Буду брать больше ночных смен.

— Правда?

— Правда.

Ольга просветлела, подошла, поцеловала в щёку.

— Спасибо, родной. Я знала, что ты нас не бросишь.

Дети тоже оживились — если папа будет больше работать, значит, будут новые вещи.

— Дядя Лёша, — шепчет мне на ухо Алёшка, — а значит, ты будешь ещё реже дома?

— Немного реже, тёзка.

— А я скучаю, когда тебя нет…

Глажу его по голове. Сердце щемит — ребёнок привязался, а я снова ухожу в работу. Как когда-то ушёл от Кати, пропуская её детство ради подработок.

Собираюсь на работу. За окном метёт, дороги заметает. Зима в этом году злая, долгая.

В больнице меня встречает Татьяна Петрова — дежурная медсестра, женщина лет пятидесяти, мудрая и спокойная.

— Алексей Петрович, как праздники прошли?

— Хорошо. А у вас?

— Тихо. Одна была дома, книги читала.

— Одиноко не было?

— Привыкла уже. После развода десять лет одна живу — норма.

Татьяна никогда не жалуется, но иногда в её глазах читается усталость. Мудрая женщина, хороший специалист. Пациенты её любят — умеет и ободрить, и пожурить, когда нужно.

— Алексей Петрович, — говорит она, раскладывая карты больных, — к вам опять Иван Зайцев поступил. Третий раз за месяц.

— Запой?

— Какой там запой — беспробудное пьянство. Еле откачали.

Иду в палату. Иван лежит бледный, трясётся, бормочет что-то. Ивану пятьдесят пять, но сейчас он выглядит намного старше. Алкоголизм — страшная болезнь.

— Иван Фёдорович, как самочувствие?

— Плохо, доктор… Плохо очень…

— А что так разгулялись? Праздники же закончились.

— Да какие праздники… — Голос сипит, руки дрожат. — Жена с детьми к матери уехала, сказала — пока не завяжешь, не вернётся.

— И что, завязали?

— Пытался, доктор… Три дня держался. А потом… — Он мотает головой. — Одному дома тяжко. Тишина давит.

— Понятно.

Осматриваю его — пульс частый, давление скачет. Печень увеличена, руки в мелкой дрожи. Капельница, витамины, покой.

— Доктор, — хватает меня за рукав, — а вы счастливы?

— Что?

— Ну… дома, с семьёй. Счастливы?

Странный вопрос. Почему он спрашивает?

— Иван Фёдорович, лечитесь лучше. О счастье потом подумаете.

— Я вот думаю… — продолжает он. — Бутылка — она как женщина. Сначала радует, веселит, жизнь краше делает. А потом высасывает душу, требует всё больше и больше. И в итоге оставляет у разбитого корыта.

Его слова странно перекликаются с моими мыслями. Только у меня не бутылка — у меня подработки. Тоже требуют всё больше времени, сил, здоровья.

— Иван Фёдорович, отдыхайте. Поговорим позже.

Выхожу в коридор. Татьяна ждёт с картой следующего больного.

— Тяжёлый случай?

— Как всегда. — Беру карту, смотрю. — Татьяна Ивановна, а можно вопрос?

— Конечно.

— Как вы… как вы поняли, что пора разводиться?

Она удивлённо смотрит на меня.

— А зачем вам это знать? У вас ведь всё хорошо с новой семьёй?

— Да так, из любопытства.

Татьяна задумывается, выбирает слова.

— Поняла, когда устала быть благодарной. За каждый рубль, за каждое доброе слово, за то, что он со мной остаётся. Любовь не должна требовать постоянной благодарности, Алексей Петрович.

— А как должна?

— Любовь должна быть… равной. Когда оба дают и оба берут. А не так, что один вкалывает, а другой потребляет.

Её слова отзываются болью в груди. Не про меня ли она говорит? Я вкалываю на подработках, а Ольга с детьми потребляют результаты.

— Татьяна Ивановна, вам не кажется, что я… устал?

— Кажется. Очень сильно устал.

— А что делать, если устал, но нельзя останавливаться?

— Можно всё, Алексей Петрович. Просто не всё мы себе позволяем.

Она уходит к другому больному, оставляя меня с тяжёлыми мыслями.

К вечеру заканчиваю смену, еду домой. Нужно заехать в магазин — Ольга просила купить хлеб и молоко. На улице мороз, ветер рвёт куртку.

У продуктового стою в очереди, когда слышу знакомый голос:

— Господи, Ольга! Какими судьбами!

Оборачиваюсь. У касс разговаривают Ольга и высокий мужчина в кожаной куртке — лет тридцати пяти, румяный, с весёлыми глазами.

— Витя! — Ольга улыбается так, как давно дома не улыбалась. — Не виделись сто лет!

— А я вчера только из рейса вернулся. Москва — Сочи — Москва. Замотался весь.

— Дальнобойщик?

— Ага. А ты как дела? Всё с детишками возишься?

— Да уж… Трое на шее, знаешь, как это.

— Знаю, знаю. А муж помогает?

— Какой муж… — Ольга машет рукой. — Живу с мужчиной, он врач. Хороший, но… работает без конца. Дома его почти не видим.

— Эх, Ольга… А помню, как мы в школе дружили. Ты тогда такая весёлая была, всегда смеялась.